— Я не знаю всех старых грешков Сикорского, но знаю, что к несовершеннолетним у него какая–то почти патологическая неприязнь, — спокойно сказал Ладейников.

— Неприязнь? Разве может быть неприязнь у следователя при решении судьбы еще не сформировавшейся личности?!

— На эту немилость к несовершеннолетним у Сикорского есть свои личные основания, — хмуро проговорил Ладейников.

— Что это за личные основания?

— Почти все в прокуратуре знают, что вот уже последние восемь или десять лет в ночь с тридцать первого августа на первое сентября в цветнике на даче Сикорского подростки срезают не только розы и гладиолусы, которые выращивает его теща для продажи на рынке, но исчезают даже цветы породой попроще.

— Вы пошутили, Ладейников?

— Нет, не пошутил, Николай Егорович.

Вспомнив, что он до сих пор не предложил следователю сесть, прокурор кивнул на кресло:

— Садись, в ногах правды нет.

— Не было предложено, Николай Егорович. Приучен к порядку, — с обидой в голосе сказал Ладейников и опустился в кресло.

Прокурор провел ладонью по лицу, словно стирая с него налипшую паутину.

— Сикорскому в этом году, кажется, будет шестьдесят?

— В октябре. Он уже поговаривает о юбилейном банкете в «Праге». Даже вскользь намекает, каких он ждет подарков от коллег.

— Будем оформлять на него документы для проводов на заслуженный отдых. Сразу же, как только выйдет из больницы.

— Он это примет как удар.

Прокурор пальцами ткнул в раскрытую папку с делом но ограблению квартиры по улице Станиславского.

— А это не удар в спину Валерия Воронцова? От таких ударов иногда не поднимаются на ноги. — Видя ухмылку на лице Ладейникова, спросил: — Чего улыбаешься?

— Вспомнил из жизни Сикорского смешной эпизод, который лежит в одном ряду с исчезающими из его цветника розами и гладиолусами.

— Что это за эпизод?

— Напрягите свое воображение… — Ладейников рассеянно смотрел в окно, словно о чем–то вспоминая. — Москва, конец декабря, ночь морозная, лунная… По Крымскому мосту, потеряв надежду поймать такси, почти бежит наш Сикорский. Задержался в гостях. На нем модная меховая куртка и новая ондатровая шапка. И вдруг на середине моста его останавливают трое. Лет по шестнадцать–семнадцать акселераты. Попросили папиросу. Сикорский оказался некурящий. Один из акселератов эдаким ломающимся баском скомандовал: «Раз нет папирос — давай шапку и снимай куртку!..»