Но каково было ее удивление и возмущение, когда она обнаружила, что в третьей главе диссертации, судя по нумерации страниц, не хватает одиннадцати листов! Они были аккуратно, под самый корешок, вырезаны чем–то очень острым. «Какое безобразие!.. За это нужно судить как за порчу и хищение общественной собственности!..» И не знала, что делать: читать дальше, перепрыгнув одиннадцать вырезанных листов, или… А что «или» — Калерия не знала. Но тут вспомнила, что Петр Нилович сказал ей позавчера, что до сих пор еще не возвратил диссертанту Иванову четвертый «очень слепой» экземпляр диссертации, который он неделю назад случайно обнаружил, как он выразился, «в дебрях» своего архива.

Калерия решила позвонить профессору. Тот долго сокрушался, ругая безобразия, которые позволяют себе читатели, выдирая из книг и диссертаций «живые листы». Разговор кончил тем, что предложил Калерии приехать к нему и взять у него на недельку экземпляр диссертации Иванова. Тут же, извинившись, попросил:

— Я был бы вам весьма обязан, голубушка, если по прочтении диссертации вы отправите ее бандеролью в Воронеж с моей извинительной запиской. В мои «подростковые» годы стояние в почтовых очередях уж больно утомительно. А Татьяна Нестеровна дальше булочной и овощной лавки не ходит.

Калерия поблагодарила профессора, заверила его, что сразу же, как только прочитает диссертацию, отправит ее в Воронеж, и сказала, что завтра вечером, если ему удобно, она приедет к нему.

Прежде чем ехать домой, Калерия решила позвонить мужу, чтобы поделиться с ним своим огорчением и предупредить, что через час будет дома и прогулка по Москве–реке не отменяется. Она даже составила в голове фразу, которую скажет мужу с порога: «Сергун, вечерняя прогулка по Москве–реке, залитой закатным солнцем, — ото что–то сказочное! Для этой прогулки у меня давно припрятана бутылка Хванч–Кары. И не какого–нибудь московского разлива, а из подвалов Абрау–Дюрсо».

Но произнести эту фразу с порога Калерии не пришлось. Голос мужа был озабоченно–строгим. Он даже не дослушал до конца ее возмущение по поводу вырезанных из диссертации листов.

— Об этом — потом. Сейчас к тебе есть дело.

— Ты что такой мрачный, Сережа? Обиделся, что у нас сорвалась прогулка на катере? — Калерия почувствовала, что дома не все благополучно.

— Тебе нужно срочно явиться на работу! — сухо прозвучал в трубке голос Сергея Николаевича.

— Что случилось?

— Твой Козырев опять что–то натворил. Только что звонил дежурный по отделению и сказал: если ты вовремя не подоспеешь, то его наверняка ждет двести шестая[3].