– Перчатки дашь? –  она не глядя протягивает руку.

Он достает из машины коробку, кидает ей и ухмыляется:

– Черт, что ты без меня делать-то будешь?

Санна ничего не отвечает. Бернард поправляет потертый ремень на широченных вельветовых брюках и следует за ней к мосткам.

– Ее один собачник заметил, когда своего пса тут выгуливал, –  поясняет он. –  Лежала на поверхности воды в самом глубоком месте. Бедняга до полусмерти напугался. Решил, что озерную деву [2] увидал.

– Он что, живет где-то поблизости?

– Нет. Тут никто поблизости не живет. Он сказал, что вывозит иногда сюда собаку на прогулку.

На девочке, лежащей на мостках, из одежды одни только поношенные джинсы. Волнистые рыжие волосы липнут к щекам, плечам и груди и похожи скорее на еще один слой кожи. Во всем ее облике чудится какой-то покой. Если бы не посиневшие губы и не растопыренные, застывшие в окоченении пальцы ног, можно было бы подумать, что она забылась глубоким сном.

Санна натягивает перчатки, обходит тело и начинает осматривать руки девочки. Ни царапины, ногти чистые и аккуратно подстрижены. Она осторожно разворачивает кисти запястьями вверх и видит следы порезов.

– Эй, я слыхал, ты опять отказалась от завидного предложения, –  произносит вдруг Бернард.

– У Йона просто сестра работает в том новом агентстве недвижимости, –  поясняет он, не дождавшись от нее ответа. –  Так что все в курсе, что ты опять отказалась от нескольких миллионов за участок…

– Люди вообще много болтают.

– Может быть. Но разве это так уж плохо? –  Санна вскидывает на него раздраженный взгляд. – В смысле, отпустить прошлое.

– Я отпустила.

– Да, но ты же до сих пор…

– У меня есть все, что мне нужно, –  обрывает она его на полуслове.

Бернард щурит глаза на ярком солнце.

– Ну да, ты знаешь, что я об этом думаю, –  отзывается он.

Порезы на запястьях девочки ровные и глубокие. В один из них забилось что-то вроде ржавчины, но когда Санна прикасается к ней, та осыпается, как песок.

– Скоро день рождения Эрика, –  произносит она и замечает, как Бернард сразу скис.

– Да, точно. Ему бы сейчас четырнадцать исполнилось?

– Пятнадцать.

Бернард криво улыбается. Санна аккуратно кладет руки вдоль тела девочки.

– Мы ему всегда обещали, что будем учить его водить мопед там, на дорожке, которая ведет к дому, и в этот день рождения он сможет сдать на права –  продолжает она. –  Патрик даже купил «Дакоту», когда он родился, и сам ее усовершенствовал.

– «Пач Дакоту»? Классика.

Санна молчит.

Бернард заговаривает снова:

– Знаю я, это чертовски ужасно. Но он не вернется, ты же понимаешь. Ни он, ни Патрик. А ты не старуха и не страшилище, еще могла бы кого-то встретить. Неужели ты думаешь, что твой парнишка был бы против? Чтобы ты двигалась дальше?

Санна продолжает молча обследовать тело девочки.

– Одно я, во всяком случае, точно знаю, –  не сдается Бернард. – В том доме его уже точно нет. И, держась за все это в попытке сохранить ощущение их близости, ты врешь сама себе. Если хочешь моего совета, так окажи себе услугу и продай дом. Двигайся дальше.

Она осматривает лицо девочки, но не находит никаких признаков насилия. Далее взгляд ее начинает блуждать по сторонам, исследуя землю вокруг тела. Ничего, даже ни одного насекомого.

– А бритву нашли? Или то, чем она это сделала?

Бернард принимает враждебный вид.

– Здесь больше делать нечего. Осталась одна бумажная работа и разговор с семьей. Если только ты сама не хочешь понырять и поискать бритву.

Подходит один из спасателей и останавливается рядом в нерешительности, не зная, к кому из них следует обратиться.

– Что там еще? –  поторапливает его Санна.

– Просто хотел сказать, что вот это мы трогать не стали, –  он указывает на волосы девочки. В рыжих локонах запутался кусок толстого шнура из туго сплетенных хлопковых волокон. Он обвивается вокруг чего-то, по виду напоминающего черную резинку. Хотя длиной шнурок всего пару десятков сантиметров, каким-то образом он смог накрепко запутаться в волосах на затылке.

– Я это просто к тому, что обычно вся дрянь типа водорослей, мусора и всего такого, что прилипает к ним, пока они в воде, обычно сразу отваливается, когда мы их вылавливаем, –  продолжил он. –  Но эта штука крепко прицепилась. А никого из криминалистов не было, так что…

– Да-да, вам не о чем беспокоиться, –  успокаивает его Бернард.

– Вы там ничего такого не видели, от чего это могло оторваться? –  спрашивает Санна.

– Нет, –  отвечает спасатель. –  Но в этом карьере какой только сор не плавает. Это может быть от чего угодно.

– Спасибо, –  благодарит его Санна. – А санитарная машина уже едет?

– Да.

– Вскрытие –  пустая трата сил и времени, –  ворчит Бернард, когда спасатель убегает дальше.

– Ты же знаешь, что в таких случаях оно всегда делается.

Он косится на талию девочки. Там, над самым поясом джинсов, кто-то вывел на коже число 26. Синие чернила потускнели, как будто надпись была сделана давно. Или как будто кто-то пытался ее стереть.

– Тебе это о чем-то говорит? –  интересуется Санна.

Бернард мотает головой.

– Но похоже на фломастер. У меня внуки себя фломастерами разрисовывают, как только они им в руки попадают. Потом никакими силами не ототрешь. Даже если стирать при 95 градусах. Так что она наверняка чем-то таким себя разрисовала.

Санна вновь разворачивает к себе руки девочки.

– Она это не сама сделала.

– Конечно, сама, –  устало возражает он. –  Она себе вены порезала. Ты же видишь. Хватит уже.

– Я не про это. Я говорю, что она не сама на себе вот это написала. У нее ни пятнышка ни на пальцах, ни на ладонях. И…

Она переходит на другое место и встает у девочки в ногах. Бернард следует за ней.

– Это кто-то другой написал. Кто-то, кто стоял напротив нее.

– Ну хорошо-хорошо, –  сдается Бернард. – У нее наверняка был парень или приятель какой-нибудь, вот он это и сделал. Но это все равно остается самоубийством.

– Ну так что, мы закончили? –  спрашивает он, не дождавшись ее ответа.

– А Экена поставили в известность? –  отвечает она вопросом на вопрос.

– Да, –  Бернард изображает на лице безрадостную улыбку. –  Он так обрадовался, когда я его разбудил, чтобы рассказать о самоубийстве девочки-подростка.

– Ты же знаешь, мы должны ему сообщить.

– У него последняя неделя отпуска. Он, блин, в десятках тысяч километров отсюда.

– Я думаю, телефоны есть даже там.

– Он уже через пару дней вернется. Все равно сейчас он ничего сделать не может.

Санна понимает, что он прав, она препирается просто потому, что может. Эрнст Экен Эрикссон –  это их шеф. Его любят. Побаиваются. Уважают. Год назад у него начался артроз, потом он снова вернулся к работе, но некоторые движения ему все еще даются с трудом. Отпуск в теплых странах, где он может поправить себе здоровье, –  это первый для него за последние десять лет настоящий перерыв в работе. Вообще-то на время его отсутствия им надо было прислать кого-то с материка, но так никто не делает.

– Ладно, –  произносит Бернард, устало улыбнувшись. – Я понял. Ты пошутила. Но как по-твоему, может, закончим уже со всем, чтобы хоть остаток воскресенья провести нормально?

Вид у него прискорбный, думает Санна. Глаза мутные, щеки обвисли. Ему лишь бы смыться отсюда, и так уже несколько лет продолжается. Он потерял азарт и интерес.

Окинув взглядом местность, она замечает морского ястреба, взлетевшего с крупного, похожего на банку предмета, который установлен на высоком деревянном столбе по ту сторону карьера.

– Это же камера наблюдения.

Бернард щурится в сторону камеры.

– Кто-нибудь с нее номер списал? –  спрашивает Санна. –  Проверил, что там на записи?

– Что? Это, наверно, с купального сезона, вряд ли она сейчас работает.

– А если вдруг работает? Тогда по ней можно увидеть, как именно все произошло.

– Да что за… Ты что, шутишь?

– И кстати, вы какую-нибудь предсмертную записку или сообщение нашли? Если она с собой покончила, то могла что-то такое оставить в надежде, что это найдут.

– Ничего.

– И мобильного нет?

Бернард со вздохом мотает головой.

– А ты или кто-то другой ее «Фейсбук»[3] проверяли? Инстаграм? Еще что-нибудь?

– Мы все соцсети прошерстили, когда ее мать к нам пришла. Вообще-то она нам их и показала. Никаких обновлений за последние пару дней, никаких зацепок. И друзей-то толком почти нет. Печально.

Санна замолкает и задумывается о чем-то.

– А у кого-то из членов семьи судимости были? Это вы проверили?

Бернард снова вздыхает, еще более раздраженно и подавленно. Потом отдает ей свой блокнот, складывает руки на груди и направляется к камере на столбе. Приблизившись к ней, он останавливается и рассматривает приделанную к столбу ржавую лесенку, потом наконец берется за нее и ползет вверх.

– Фу-ты, черт, как же хорошо будет от тебя избавиться, –  ворчит он с кривой ухмылкой, вернувшись обратно. А потом шлепает Санне на ладонь металлическую табличку с комбинацией цифр.

– Простите?

Оба оборачиваются, позади, чуть ссутулившись, стоит женщина лет тридцати со вспухшей разбитой губой и вопросительно смотрит на них.

– Санна Берлинг? –  женщина протягивает руку. – Я Эйр Педерсен. Ваша новая напарница.

Женщина, которой предстоит занять место Бернарда после его ухода на пенсию, выглядит совсем не так, как того ожидала Санна. Она представляла себе лощеного, ухоженного бюрократа. А у Эйр вид такой, словно она ночевала под мостом на драной картонке. В передрягах она точно бывала. Эйр стоит перед ними, переминаясь с ноги на ногу, словно от нетерпения. В ней сквозит какая-то излишняя самоуверенность.