Любопытство распирало меня настолько сильно, что дожидаться утром звонка от пристава я не стал и прямо к началу присутственных часов поджидал его у входа в губную управу. Борис Григорьевичу такому повороту и удивился, и обрадовался, мы прошли в кабинет, он сразу же велел подать чаю и в ожидании оного принялся рассказывать.

— Там, Алексей Филиппович, всё даже ещё более занимательно обернулось, чем вы предполагали! — начал он, едва мы с ним устроились в кабинете. — Я в доме Гуровых до позднего вечера проторчал, но не зря, честное слово, не зря!

Почему-то мне пришла в голову мысль явиться как-нибудь к Шаболдину в обществе Оленьки. Вот сейчас бы ей пристава нарисовать — получилось бы просто замечательно, этакий прямо горящий служебным рвением государев человек, коему служба не в тягость, а в радость, хе-хе… Нет, точно надо как-нибудь.

— В будуаре Ольги Гуровой можно слышать, что говорят в будуаре и спальне Ангелины Павловны, — продолжал Шаболдин. — Причём осмотр вентиляционного хода показал, что он был заложен, но потом его вновь расчистили и поставили у Ольги Гуровой заглушку, которую и снять легко, и обратно вставить, да ещё и картину на том месте повесили, оставив его свободным от обоев. [1] Я опросил под запись всех слуг, но никто из них не признал своего участия в таковой расчистке. Однако же удалось мне установить, что обои в той части дома меняли прошлым летом, и делали это мастера, нанятые со стороны, а надзирала за их работой Ольга Кирилловна. Вот полагаю, тогда же ход и прочистили, и заглушкой снабдили.

Ну да, про увесистую гирю на чаше обвинения я подумал очень даже к месту. Вот, значит, как Ольга Гурова узнала про облигации, про Погорелова с Ангелиной Павловной, про время, когда Погорелов должен был к любовнице прийти. Но на этом новости у Шаболдина не закончились.

— Должен сказать, — продолжил он, когда нам принесли чай, — с заглушкой этой съёмной придумано было умно, иначе бы и Ангелина Павловна могла слышать, о чём у Ольги Кирилловны говорят. С помощью поискового артефакта я в доме и другие вентиляционные ходы нашёл. Нашёл и исследовал, мало ли, подумал, может и Захара Модестовича подслушивал кто. Но нет, все прочие ходы заложены и никаких следов их расчистки я не обнаружил. Теперь вот пойду сегодня в ту артель, что обои перебивала, надеюсь прояснить, кто из тамошних работников на прибавку к заработку польстился.

Ну да, наверняка дополнительная работа по расчистке вентиляции и установке съёмной заглушки была дополнительно и оплачена, тут я и не сомневался. Не было у меня сомнений и в том, что Борис Григорьевич всё прояснит. Вот только допросить Гуровых он сможет лишь после того, как разберётся с обойщиками — требования городской управы и Дворянского собрания поступить иначе ему не позволят. А это на самом деле не так хорошо — у Гуровых будет лишнее время. С другой стороны, а что им с того времени? Сговорятся, кто и что будет врать приставу? Так они уж и без того давно уже сговорились, как я понимал. Убегут неведомо куда? Вот уж вряд ли, от наследства не бегал ещё никто, не побегут и Гуровы. Так что, глядишь, и к нашей пользе повернётся — уж побеспокоиться и помучаться неизвестностью, пока Шаболдин будет трясти обойщиков, Гуровым придётся изрядно. В общем, допили мы с Борисом Григорьевичем чай, да и разошлись — он к обойщикам двинулся, я домой.

Зашёл ко мне пристав ближе к вечеру, от приглашения к ужину вежливо отказался и принялся вываливать на меня новости. Всё оказалось ожидаемо — мастер-обойщик Демид Акимов Филькин и помощник его Семён Данилов Большаков показали, что заложенный вентиляционный ход обнаружился при смене обоев «у барыни в комнатке», причём заложен он был, по их словам, бестолково и небрежно, вот они и предложили хозяйке перезаложить его по уму, благо, помимо обойных работ понимали и в штукатурных. Хозяйка согласилась, ход они расчистили, а заделывать его заново собрались на следующий день, однако назавтра барыня заказала им съёмную заглушку, каковую они и смастерили из деревянных реек, припасённых на тот случай, если придётся подправлять рамы для обоев. Доплатила барыня им за такую работу вполне неплохо, а зачем ей та заглушка понадобилась, да ещё и с доступом к ней через свободное от обоев место — не их ума дело.

Допросить Ольгу Гурову по обстоятельствам, открывшимся из допроса обойщиков, Шаболдин собирался наутро, что, в общем, было понятно — пусть и легла очередная гирька на те самые весы, но улика в очередной, уже не сказать, какой по счёту раз оказалась косвенной. Обсудив переспективы допроса, мы с приставом сошлись на том, что и тут особых успехов ожидать не следует — Ольга Кирилловна будет отговариваться обычным женским любопытством, а оно пусть и выглядит иной раз не особо благовидно, но преступлением никоим образом не является.

После ухода Шаболдина я некоторое время пребывал в лёгком расстройстве. Не приходилось мне ещё встречать такое везение, которым могла бы похвастаться Ольга Кирилловна. Вот все и всё против неё, и тем не менее ни единой прямой улики, только косвенные, косвенные и опять косвенные. Но вечного везения не бывает и вопрос тут в том только, когда именно количество тех косвенных улик перейдёт в качество. Нет, рано или поздно перейдёт обязательно, в этом я испытывал полную уверенность, но лучше бы, конечно, пораньше…

[1] Тут стоит напомнить, что обои тогда были ткаными и именно от слова «обивать» — их прибивали гвоздями с широкими декоративными шляпками (такие гвозди до сих пор называют обойными) к деревянным рамам, которые, в свою очередь, крепили к стенам.

Глава 20. Не только о театре

Глава 20. Не только о театре

Не раз, помнится, и не два говорил я уже, что счастлив в своём браке. С Варварушкой у нас лад и согласие, так что нет ничего удивительного в том, что на уговоры любимой супруги я с лёгкостью поддался и приглашение Ангелине Павловне посетить нас направил. Справедливости ради стоит сказать, что не только в желании супруги свести личное знакомство с Ангелиной Красавиной тут было дело, да и не столько в нём, если уж совсем начистоту — предвидение, последние месяцы явно пребывавшее в отпуску, подсказало, что и мне побеседовать с бывшей актрисой в приватной обстановке не помешает. Да и помимо того предвидения смысл в таком знакомстве имелся. Дело в том, что Варварушка не только не забросила гимнастические упражнения, но и не оставила планов завести в Москве женское гимнастическое общество, а я на это выделить денег не мог, не представляя ещё в полной мере объём вложений в новый завод. На помощь Татьянки в поиске денег рассчитывать тоже пока не стоило — царевнам разрешают затевать собственные благотворительные дела лишь по истечении года после замужества, а сейчас сестрёнка набирается соответствующего опыта в Царицыном благотворительном обществе. А тут, понимаешь, известная актриса. Даже жаль, что самой Ангелине Павловне эти гимнастические упражнения вроде как и ни к чему, там и так с фигурой всё хорошо. Впрочем, пусть мы с приставом и не подозревали уже вдову в отравлении, но привлечь её к поиску денег на развитие женской оздоровительной гимнастики можно будет лишь по завершении розыска об отравлении Гурова и никак не раньше, чтобы это смотрелось безупречно как с точки зрения закона, так и в рассуждении соблюдения приличий.

Приглашение я отправил с посыльным, всё же почти соседи, и вскоре Ангелина Павловна украсила наш дом своим присутствием. Да, и вправду украсила. Внешностью бывшую звезду московской сцены Господь и так-то не обидел, но надо ж ещё уметь эту самую внешность подать, подчеркнув все её достоинства, и в этом умении Ангелина Павловна показала себя истинной мастерицей — даже соблюдение траура по покойному мужу никак ей не помешало.

Уж на что я невеликий знаток женских ухищрений по части рисования лица, но смог-таки по достоинству оценить и аккуратность, с которой Ангелина Павловна подвела брови, и безупречный подбор ею тона и количества пудры. Причёску вдова сделала не особо вычурную, однако выигрышно показывавшую густоту русых волос, и даже чёрная лента, вплетённая в волосы по случаю траура, работала на это. Но что меня впечатлило по-настоящему, так это платье. Чёрного шёлка на него, по моим прикидкам, ушло раза в три, а то и в четыре-пять больше, чем потребовалось бы, чтобы оно просто хорошо сидело на фигуре, и шёлк этот, уложенный множеством складок и сборок, переливался при каждом движении, привлекая внимание ко всем женским прелестям, с коими у обладательницы платья и без того всё было в полном порядке. В общем, вдова и в трауре выглядела до крайности привлекательно и соблазнительно.

Варварушка все эти ухищрения нашей гостьи моментально заметила, оценила, но как угрозу не восприняла. Ну да, она у меня умная, прекрасно понимает, что искать сомнительных удовольствий на стороне я не стану. Справедливости ради скажу, что и сама Ангелина Павловна ни прямых попыток заинтересовать меня собою не предпринимала, ни даже никаких намёков в этом направлении не делала.

Общий язык хозяйка с гостьей нашли быстро, и за кофием беседовали главным образом друг с дружкой, я больше слушал. Разговор естественным образом вертелся вокруг театра, причём разговор с глубоким погружением в тему — Варенька задавала весьма толковые вопросы, показывая хорошее понимание театрального искусства, а насколько обстоятельными и познавательными были ответы Ангелины Павловны, думаю, и так понятно. А уж когда наша гостья доверительно поведала нам с Варварой, что именно мы стали первыми, кому она сообщает о своём грядущем возвращении на сцену, и пообещала обязательно пригласить нас на первое же представление с её участием, Варварушка аж засияла. Да-да, вот только завершит траур по Захару Модестовичу и снова будет играть. Что ж, вот и я смогу, наконец, оценить актёрское мастерство Ангелины Красавиной именно там, где ему настоящее место — в театре, а не на допросах.