Я встаю с табуретки, подхожу к ней и неловко пытаюсь обнять сбоку. Она поворачивается и своим мокрым лицом утыкается мне в живот. И я так стою фиг знает сколько и жду, пока мать прорыдается. Держу её. И как будто держу себя. Потому что мне включать протест сейчас или права качать… ну просто не перед кем. Хоть оборись, это ничего не изменит.

Вечером, когда она успокаивается, мы идём к соседке: знакомить меня с нею заново. Она живёт двумя этажами выше, мы редко с ней сталкивались в подъезде, поэтому я помню только её имя – Оня. Я не знаю, что это за имя, наверное, какое-то старинное. Оня и Оня, какое мне дело. Я потом посмотрела в интернете и узнала, что это сокращённо от «Анисья». Странно, почему не Аня? Оня и Аня – так можно мультфильм какой-нибудь совсем детский назвать, про бабку и внучку. Возможно, в этом есть какая-то рифма, типа знака судьбы. Но я уже ни во что хорошее, ни в какие знаки не верю. Ни во что. Лёжа под завалами рухнувшей жизни, можно только надеяться на то, что кто-то услышит твои вопли и тебя спасут. Если не умрёшь раньше. Спасать нас некому. Нужно выбираться самим. Оня так Оня.

Мы переступаем через порог её квартиры и стоим в прихожей. Комната и впрямь одна, обстановка – винтаж из сериалов про советские времена, кусочки из которых я видела, когда была в гостях у бабушки. Пахнет духами какими-то – не старческими, конечно, но и не последняя капсульная коллекция какого-нибудь парфюмерного бренда. В общем, меня не стошнит, если я тут какое-то время перекантуюсь. Но сама идея меня сюда засунуть – ну такое…

Если честно, имя Оня ей совсем не подходит. Оня держит себя и выглядит так, как будто когда-то в далёкой молодости была местной королевой красоты. И сейчас она ходит с прямой, как палка, спиной, высоко вздёрнутой головой, одевается как фанат какого-нибудь низкобюджетного панк-дизайнера. Скорее королева нафталина. Не знаю, на ком-нибудь другом это выглядело бы, может, и круто, но не на старушенции 70+. Я думаю, что у Они вполне может быть где-нибудь на теле татуировка на транслите – Onya – и какие-нибудь пошлые крылышки вокруг. Допустим, на спине, у основания шеи. Бе-е-е, если представить выцветшую татуху на старческой коже в коричневых пятнах и бородавках, аж передёргивает.

Но главная странность не в этом. Местные бабки, Онины ровесницы, наверное, должны были бы буллить её за бунтарские прикиды, за слишком независимый вид и за то, что она не кудахчет с ними о рассаде. Но нет, они заискивают перед нею, называют её Онюшкой. А Оня даже бровью не ведёт. Если бы на меня так реагировали, я бы просто плевала этой жабе вслед и уж точно не называла бы её ласковыми именами.

В общем, мама сказала, что я согласна и проблем со мной не будет. Оня холодно окинула меня взглядом типа «ну-ну, поглядим». Мама поблагодарила – на мой взгляд, слишком горячо и заискивающе, не надо так унижаться, – и мы спустились к себе.

– И чего это она такая вдруг добрая? – спросила я, когда мы вернулись в нашу уже не нашу квартиру. – Она же просто Стервелла де Виль или Миранда Пристли с поправкой на местный климат…

– У Они нет своей семьи.

– И чем же она таким всю жизнь занималась, что на старости лет осталась совсем одна?

– Какая теперь разница, – вздохнула мама.

– Ну так, интересно… – пожимаю я плечами. Должна же я знать, с кем придётся жить под одной крышей.

– В советское время Оня сначала работала демонстратором одежды в местном доме моделей, – нехотя говорит мама. – Ну а вообще, это не наше дело, что у неё было и как.

– То есть моделью? – уточняю я. Вот это поворот, кто бы мог подумать.

– Оня не любит это слово. Потом она сломала ногу, та криво срослась, Оня не смогла ходить по подиуму, но богатый поклонник, какой-то партийный босс и директор завода, помог ей выучиться на конструктора одежды. Потом он умер, Оня не смогла или не захотела ни за кого выйти замуж. В конце восьмидесятых или в начале девяностых Оню сократили и она шила одежду на дому. Когда мы сюда переехали, сначала снимали эту квартиру, я была беременная, надеть нечего. Май был холодный, на меня налезал только плащ-разлетайка, под который приходилось надевать по две кофты, да и те на животе уже не сходились. Оня увидела меня как-то, а через пару дней принесла своё неимоверное пончо – тёплое, шерстяное и невероятно стильное. Покупать куртку на пару недель смысла не имело, поэтому я ходила какое-то время в некоем подобии ковра. В общем, я тогда не заболела только благодаря ей. А когда ты родилась, Оня пришла с подарком. Она принесла отрез ситцевой ткани, спросила, нравится или нет, и унесла его. А потом принесла целых два комплекта для детской кроватки: простынки, наволочки, вот это всё. И всё это Оня делала с абсолютно обычным своим невозмутимым видом. Так что никакая она не Стервелла. Несколько лет мы снимали эту квартиру, потом хозяин решил её продавать, и мы рискнули взять ипотеку. Потому что… ну на самом деле неплохой тут район, соседи, опять же, нормальные.

– А что это за история с испугом? Ну который она заговаривала, – спросила я.

– Ну, я даже не знаю. Ты громко плакала по ночам. Оня однажды пришла, я думала, ругаться на то, что мы ей спать не даём. Попросила дать ей тебя на пару минут, ушла в комнату, закрыла дверь и мгновенно наступила тишина. Я слышала, что в деревнях такое делают. Оня сказала, что просто был испуг, а не грыжа.

Во дела. Так и представляю картинку: злая колдунья склонилась над орущим младенцем, что-то ему такое сказала, и он тут же заткнулся.

– А почему все соседки лебезят перед Оней? – спросила я.

– Потому что Оня раскидывает карты, и к ней идут с разными вопросами. Но стоит только кому-то за глаза сказать о ней что-то плохое, Оня каким-то образом узнаёт об этом и больше этому человеку не гадает.

Отлично. Только я подумала, что надо бы попросить Оню раскинуть карты на экзамены, как тут же обломалась. Я же всю жизнь считаю её полоумной старухой в странных нарядах и буквально недавно произнесла это вслух.

– А ты просила её раскинуть карты? – спросила я.

– Просила.

– И что?

– Она сказала, что мне рано и вообще не надо. Вроде как у меня всё и так хорошо.

– А сейчас ты не хочешь её спросить?

– Не хочу.

– Почему? – продолжала допытываться я, почти зная ответ. – Потому что боишься услышать, что будет дальше?

Мама промолчала и еле заметно кивнула. Даже не кивнула, просто закрыла глаза на секунду.

Вот даже как. Прикольно. То есть я какое-то время поживу с бывшей моделью и практически тарологом, но вряд ли узнаю заранее, как мне выпутаться из всех этих историй: с экзаменами, квартирой, отцом, да и вообще.

– Может быть, мы всё-таки снимем комнату? – ещё раз пытаюсь поторговаться я. – Как я вообще буду с ней в одной комнате, ты как себе это представляешь?

– Я вообще ничего не представляю. Я не в состоянии сейчас что-нибудь представлять. Пожалуйста, не вставай сейчас в позу, очень прошу, – мать задирает подбородок вверх, чтобы слёзы не вылились из глаз. А мне показалось, что она успокоилась, когда рассказывала краткую биографию Они. – Давай спать.

Ну давай.

И мы расходимся по своим комнатам. Пока своим.

Уснуть, конечно, после всего услышанного невозможно. Я держу телефон в руках. Хочу написать отцу, даже открыла в мессенджере контакт с его ником «Папус». Да ну на хрен, не сейчас: убью ведь словами на расстоянии. Лишь бы сам сейчас не написал и не позвонил, пусть держится пока подальше.

Это очень странное чувство – в один миг осознать чужим дом, в котором ты выросла. Эти пустеющие стены словно уже отторгали меня, а мне хотелось так прижаться к ним, как будто сквозь эти далеко не новые обои можно провалиться в прошлое, где нет ни экзаменов, ни выселения, ни предательства. Но я понимаю, что грабительская ипотека была уже тогда и стены всегда были чужими, не своими. Просто я этого тогда не понимала. Когда ты маленькая и у тебя есть дом, ты не думаешь о том, а как это, когда его нет, твой ли он вообще? Он просто твой по умолчанию: где живёшь, там и дом. Но когда ты уже большая и происходит вот такое, в мозгу остаётся одна константа: дома нет. Родители справлялись, справлялись и не справились. Вывозили много лет и вот почти на самом финише не вывезли, потому что один из них накосячил. И теперь я без пяти минут бомж. Мой удел теперь – дачный домик или общага, которую ещё заслужить надо, до которой ещё дожить надо. Чувствую себя обокраденной, обчищенной до нитки или как будто получившей под дых перед самым выходом на сцену, на которой ещё надо петь. Уже звучит твоя фонограмма, а ты корчишься за кулисами и хватаешь ртом воздух. Половину песни как минимум пропустишь и дальше не будешь в слова и ноты попадать.

Я лежала на кровати поверх покрывала прямо в джинсах и рубашке, даже носки не сняла. За стеной были слышны тихие шорохи – сновал кто-то из соседей, наверное. У Они нет семьи, но есть дом, есть карты и наверняка она видит в них своё будущее. Может, поэтому и замуж не выходила, потому что видела, как там всё будет. Например, вот так, как у матери: живёшь, ничего не подозреваешь, а потом тебя кидают, а у тебя уже нет ни сил, ни денег – ничего.

У меня осталась только половинка семьи, дома нет. И будущее просматривается из этой точки очень плохо, вообще никак. Но мы же выберемся, да? Мы же пока не разбились. Когда у меня случались какие-то беды и я ударялась в уныние, мама всегда говорила, что всё можно исправить, кроме смерти. Если человек умирает, то всё. Но ведь и после его смерти тоже можно что-нибудь исправить – если не он, так другие это сделают. А пока живы, и вовсе надо бороться. Но тут новый вопрос: зачем такая жизнь, в которой тебя могут подставить в самый неподходящий момент? И кто? Самый близкий человек…