Вот оно.
– Да? – Не дождавшись ответа, я подгоняю ее: – И про чего там?
– Про что, – автоматически поправляет она. Ее пальцы гладят ножку бокала, уголки губ еще чуть приподнимаются. – Это от твоей бабушки.
Я моргаю:
– От Баба́?
И к чему тогда все приготовления? Конечно, та нечасто с ней контактирует, но не такой уж это беспрецедентный случай. Бабушка вообще любит, например, пересылать что-то прочитанное тем, кого, по ее мнению, это тоже может заинтересовать, и мама по-прежнему входит в круг ее адресатов, даже после развода.
– Нет, от другой твоей бабушки.
– Что? – Я не верю своим ушам. – Ты получила письмо от… Милдред?
Для маминой матери у меня нет какого-то прозвища – бабуля, Мими, Нэна… Я вообще ее никогда никак не называла, потому что мы ни разу не виделись.
– Да.
Официант возвращается со вторым бокалом вина для мамы, и она удовлетворенно делает большой глоток. Я сижу в молчании, пытаясь осознать услышанное. Образ другой бабушки все мое детство маячил где-то на горизонте, представляя собой скорее какой-то персонаж из сказок, чем настоящего человека, – богатая вдова Абрахама Стори, чей далекий прапра и так далее приплыл в Америку на «Мэйфлауэре». История моих предков интереснее любого романа: семья разбогатела на китобойном промысле, потом почти все потеряла на акциях железных дорог и в конце концов спустила остатки, купив землю на богом забытом крохотном островке у побережья Массачусетса.
Чаячий остров был мало кому известным прибежищем художников и хиппи, пока Абрахам Стори не превратил его в то, чем он является и сейчас, – местом, где богатые и почти знаменитые тратят умопомрачительные суммы на то, чтобы провести отпуск якобы поближе к природе.
Мама и трое ее братьев росли в огромном поместье Кэтминт-хаус на побережье, словно принцы и принцесса Чаячьего острова, скакали на лошадях и посещали торжественные приемы. Дома на камине у нас стоит фотография мамы в восемнадцать лет. На ней она выходит из лимузина, направляясь на традиционный летний бал, который ее родители устраивали на курорте каждый год. Волосы убраны в высокую прическу, белое бальное платье и потрясающее ожерелье из бриллиантов каплевидной формы. Милдред подарила его маме, когда той исполнилось семнадцать, и я думала, что и мне оно достанется в том же возрасте. Однако – нет. Хотя мама его не носит.
Дедушка умер, когда мама оканчивала школу. Через два года Милдред оборвала с детьми все связи, перестала поддерживать их финансово и общаться лично. Объяснение состояло из письма с одной фразой, переданного за две недели до Рождества через юриста Дональда Кэмдена, которого мама и ее братья знали с детства:
Мама всегда настаивала, что понятия не имеет, о чем речь. Как она говорила мне:
– Наверное, мы повели себя слишком… эгоистично. Все четверо уже учились в колледже, у нас начиналась своя жизнь. Матушке было одиноко после смерти отца, она все время просила нас приехать, но нам не особенно хотелось. – Она звала мать матушкой, словно героиня викторианского романа. – Даже на День благодарения никто у нее не появился, у всех были другие планы. Она разозлилась, конечно, но… – Здесь взгляд мамы всегда становился задумчивым, отстраненным. – Это ведь такая мелочь. Не то, чего нельзя простить.
Если бы Абрахам Стори не позаботился заранее о деньгах на образование детей, они могли бы и вовсе не окончить колледж. Однако потом все четверо оказались предоставлены сами себе. Сперва они то и дело пытались восстановить отношения с Милдред, осаждали Дональда Кэмдена, но тот лишь время от времени отвечал по электронной почте, что решение остается неизменным. Они посылали приглашения на свои свадьбы, извещения о рождении детей… Даже ездили по очереди на Чаячий остров, где по-прежнему живет бабушка, однако она так и не согласилась ни встречаться, ни говорить с ними. В детстве я часто представляла, как она однажды появится у нас дома, рассыпая меха и драгоценности, и объявит, что пришла за мной, названной в ее честь. Мы отправимся в магазин игрушек, и там она накупит мне всего, чего я только пожелаю, а в придачу вручит мешок денег для родителей.
Уверена, маме тоже представлялось что-то подобное. Иначе зачем награждать девочку, родившуюся в двадцать первом веке, имечком Милдред? Однако бабушка, с помощью Дональда Кэмдена, пресекала любую попытку детей вновь сблизиться с ней. В конце концов они прекратили бесполезные старания.
Мама, кажется, ждет от меня какой-то реакции.
– Значит, Милдред написала тебе?
Она кивает, потом откашливается:
– Ну, если быть точной, не мне, а тебе.
– Мне?
Кажется, за последние пять минут я растеряла весь свой словарный запас.
– На конверте мое имя, но само письмо для тебя.
В голове всплывает то, о чем мечталось десять лет назад: я вдвоем с никогда не виденной бабушкой набиваю доверху магазинную тележку плюшевыми игрушками. Мы обе разодеты как в оперу – диадемы и прочее… Вернувшись с небес на землю, я пытаюсь найти хоть какие-то слова.
– Оно… ну это… о чем вообще?
Мама запускает руку в сумочку, вытаскивает конверт и подталкивает ко мне через стол.
– Наверное, проще будет, если ты сама прочтешь.
Открыв клапан, я вытаскиваю сложенный листок плотной желтоватой бумаги с едва различимым ароматом сирени. Наверху вытиснены инициалы ММС – Милдред Маргарет Стори. Нас с бабушкой зовут практически одинаково, только у меня еще в конце «-Такахаси». Несколько коротких абзацев печатного текста заканчиваются убористой подписью с острыми росчерками.
Перечитав письмо дважды, я складываю листок обратно и кладу на стол. Глаз я не поднимаю, но буквально чувствую на себе взгляд матери, ждущей моей реакции. Мне уже действительно нужно в туалет, но приходится еще глотнуть воды, чтобы смочить горло – только тогда у меня наконец вырывается:
– Она что – всерьез со всей этой хренью?!
Мама явно ожидала не этого.
– Извини?..
– Ну давай уточним, – говорю я, запихивая письмо обратно в конверт и чувствуя, как пламенеют щеки. – Женщина, которую я никогда не видела, которая без оглядки вычеркнула тебя из своей жизни, не явилась ни на свадьбу, ни на мои крестины и вообще ни на одно семейное событие за двадцать четыре года, от которой не было ни единого звонка или письма, не считая этого, – и она хочет, чтобы я отправилась работать в ее отеле?!
– По-моему, ты неверно смотришь на вещи, Милли.
– И как же я должна на них смотреть?! – Мой голос повышается почти до визга.
– Ш-ш. – Мама беспокойно оглядывается кругом. Она не выносит сцен. – Как на предоставившуюся возможность.
– Возможность чего?
Мама мнется, крутя на пальце кольцо с крупным камнем – однако оно и в подметки не годится виденному мной на старой фотографии бабушкиному изумрудному перстню. До меня вдруг доходит.
– Нет, стоп, не отвечай. Это неправильный вопрос. Правильный – не чего, а кого?
– Для кого. – Видимо, не поправлять меня выше ее сил.
– По-твоему, это шанс вернуть себе ее благосклонность? Чтобы она переприняла тебя обратно?
– Нет такого слова – «переприняла».
– Господи, мам, может, хватит?! Речь не о том, правильно или неправильно я говорю!
– Извини.
От удивления я не могу закончить начатую гневную тираду. Глаза у мамы блестят по-прежнему, но теперь в них видны слезы.
– Просто… она ведь моя мать, Милли. Я столько лет ждала от нее хоть каких-то телодвижений. Я не знаю, почему сейчас, почему ты, почему именно так, но она наконец-то попыталась установить контакт. Если не откликнуться сейчас, другого шанса может не быть.