Слезаю с высокого табурета, чтобы помочь Регине поставить поднос в витрину. Она испекла кексы пораньше, до того как в половине пятого за ними начнет выстраиваться народ. Я не единственный в Стерджисе, кто без них жить не может.
— Грант Кендрика получить нереально, — бурчу я.
Хозяйка поправляет косынку, стягивающую короткие кудряшки, и отходит, чтобы пропустить меня к прилавку.
— Это почему же?
Сладкий фруктовый аромат кексов ударяет в нос, у меня текут слюнки.
— Его присудят «наиболее многообещающему старшекласснику школы». — Я рисую в воздухе кавычки. — Только нигде не сказано, что это значит. По сути, старина Гризли отдаст его кому пожелает. Меня он ненавидит, поэтому гранта мне не видать. Даже и пытаться незачем.
Я вытаскиваю из коробки под прилавком одноразовые перчатки, натягиваю их и начинаю выкладывать кексы на витрину, строго на четверть дюйма друг от друга.
Регина облокачивается на прилавок:
— Знаешь, Трипп, что мне в тебе нравится?
— Моя запредельная точность? — подсказываю, щурясь на витрину.
— Твой положительный настрой, — сухо отвечает она.
Вопреки паршивому настроению, не могу сдержать улыбку:
— Я просто называю вещи своими именами.
— Да ради бога. Давай, выговорись, выпусти пар. А потом заполни бланк, отправь и надейся на лучшее.
Делаю недовольную гримасу, хотя приятно, когда она строит из себя маму. Я не имею в виду
— Так уж и быть, — ворчу я, — заполню.
Сдерживаюсь, чтобы не обрушивать на Регину поток жалоб, которые она знает наизусть. Тем более что она читает мои мысли. Заправляя новый рулон бумаги в кассу, хозяйка говорит:
— Мое предложение, кстати, в силе.
Всякий раз, как я начинаю ныть, что никакое из доступных мне пособий не покроет и жилье, и питание, Регина напоминает о свободной комнате в их доме. Сейчас с ними живут только двое сыновей.
— Не бог весть что, — пожимает плечами она, — все тот же Стерджис. Но если вдруг надумаешь сменить обстановку, комната твоя.
Похожее предложение поступало и от друга. Шейн не раз говорил что-то вроде: «Чувак, давай после выпускного поселимся на квартире моих предков в Саут-Энде», — а когда дошло до дела и я спросил о переезде, он вспомнил, что квартира сдается. «Зато в Мадриде есть свободная хата», — обрадовал он, будто нет разницы — жить в Массачусетсе или в Испании, особенно для человека без загранпаспорта.
Ну и ладно. Я, собственно, не горю желанием сожительствовать с Шейном. А о комнате у Регины подумаю. Уже столько лет живем вдвоем с отцом, что обстановку и в самом деле не мешало бы сменить. Просто в свой следующий переезд я надеялся заодно поменять и город.
Грант Кендрика поначалу выглядел вполне достижимым. Его совсем недавно учредил один из бывших учеников Сент-Амброуза — двадцать пять тысяч долларов годовых в течение четырех лет! Такая сумма означает возможность поучиться в паре государственных колледжей и приблизиться к поступлению в Массачусетский университет в Амхерсте, куда я в конечном счете метил. Консультанту по профориентации я сказал, что меня привлекает их «ознакомительная программа», где можно «попробовать разные специальности и выбрать ту, что отвечает моим интересам и стремлениям». И все же главной причиной для меня была не легкость поступления по результатам сочинения на свободную тему; я мечтал попасть в большой университет относительно далеко от дома, где можно будет почувствовать себя другим человеком.
— А с чего ты взял, что мистер Грисуэлл тебя ненавидит? — спрашивает Регина, отодвигая в сторону Эла, чтобы протереть витрину. Все ее дети учились в Сент-Амброузе, поэтому прозвище директора ей знакомо. Причем она до сих пор фанатит в родительском комитете и порой лучше меня осведомлена о школьной жизни.
— Из-за истории со стеллажами.
— Да брось. — Регина упирает руки в бока. — Он не станет вымещать на тебе давнюю обиду.
— Еще как станет!
Раньше отец время от времени подрабатывал по найму в Сент-Амброузе. Когда я учился в восьмом классе, Гризли заказал для своего кабинета встроенные книжные полки. Отец все сделал, выставил счет, а директор вдруг заартачился, что, мол, на такую цену не соглашался и заплатит только три четверти суммы. Они бодались несколько дней, после чего стало ясно, что Гризли не уступит. Тогда отец пришел на выходных в школу, разобрал весь стеллаж и заново покрасил стену. А еще оставил Гризли записку: «Передумал брать заказ».
В этом весь отец: всегда такой белый и пушистый, пока его не доведут — и тогда переключатель щелкает. Директор еще легко отделался, хотя самому Гризли так не казалось. Он капитально разозлился и, уж конечно, не отвалит сынку Джуниора Тэлбота пару сотен тысяч на колледж.
— Ну хорошо, положим, ты не любимчик мистера Грисуэлла, — продолжает Регина, — но ведь не один же он решает? У мисс Келсо тоже есть право голоса. К ней прислушиваются чуть ли не больше, чем ко всем остальным, вместе взятым. Кстати, о мисс Келсо… Разве она на днях не просила тебя об услуге? В которой ты ей как дурак отказал?
— Ничего не знаю, — говорю.
— Ну же, Трипп. Ради бесплатной путевки в колледж?
— Я не желаю состоять в этом сомнительном комитете.
Регина скрещивает руки на груди и сверлит меня взглядом.
— С какой стати заниматься устройством сада в честь учителя, которого я… — слова застревают в горле, — нашел в лесу?
Уже несколько лет я пытаюсь забыть тот день. Регина, конечно, не догадывается об истинной причине. Откуда ей знать, что участие в создании мемориального сада Ларкина для меня не удачная возможность, а кошмарная пытка?
— Ничего ужасного, это знак уважения и поддержки, — заявляет Регина, потом спохватывается и, как умеет, смягчает тон. Получается плохо, но ведь главное — намерение. — Трипп, бог даст, тебе полегчает, залечишь наконец свою душевную рану. Ты достоин исцеления не меньше других.
В горле образуется ком, и я молчу. Не Регине Янг решать, чего я достоин, а чего нет. Она вообще ни черта обо мне не знает.
— Ты же понимаешь, — продолжает она, — что мисс Келсо ой как нужны помощники, ведь работы невпроворот. К тому же ребята из Сент-Амброуза всегда славились готовностью поддержать благое начинание. — Она заходит за прилавок и тычет пальцем в мою сторону: — Короче, перестал ныть и записался, а не то сделаю пирог из твоей задницы!
— Блефуете, тетя, — говорю без особой уверенности.
Уж очень не хочется терять эту работу. Регина платит больше всех в Стерджисе, а «Луч света» мне как второй дом. Который к тому же куда чище и уютнее, чем первый.
Дверной колокольчик звякает, и внутрь, смеясь и толкаясь, вваливаются ребята в куртках поверх баскетбольной формы в желто-синюю полоску. Осенний сезон давно закончился, но соревнования на крытых площадках идут вовсю.
— Как жизнь, Трипп? — громко здоровается Шейн, бросая сумку под один из широких подоконников. Потом одаривает владелицу заведения улыбкой на миллион: — Привет, Регина! Забираем у вас все кексы, окей?
Та трясет головой:
— По два в одни руки, не больше. — Ребята подходят за салфетками и напитками. — Должно остаться для постоянных покупателей.
Шейн хватается за сердце, откидывает со лба прядь темных волос. Мой предок зовет его Рональдо — по фамилии европейского футболиста, на которого тот якобы похож.
— Ах, неужели после стольких лет мы все еще не считаемся постоянными покупателями? — театрально стонет он.
— Два в руки, — твердо повторяет Регина, слегка приподняв уголки губ. Никак не может решить, раздражает ее Шейн или забавляет.
— В один прекрасный день, — вздыхает тот и плюхается на стул, — вы позволите мне съесть все кексы, и я наконец заживу полной жизнью.
— Ты и так живешь вполне хорошо, — встреваю я, за что удостаиваюсь зловещей улыбки и среднего пальца.
Регина трогает меня за рукав.
— Я иду ставить булочки в духовку, — говорит она. — Будь человеком, уведи отсюда Эла.
По идее, Элу в кофейне находиться не положено, хотя никому, включая регулярно заходящих сюда полицейских, пес не мешает. И все же с наплывом посетителей Регина неизменно загоняет его в кладовку.
— Слушаюсь, мэм! — Я отдаю честь спине хозяйки, уже исчезающей за дверями в кухню. Заманиваю Эла печеньем, которое тот никогда не получает, и в качестве утешительного приза ставлю перед ним миску с водой. Затем возвращаюсь к кассе и пробиваю гигантский заказ, жонглируя одновременно несколькими банковскими картами.
Как только я расправляюсь с заказом, народ рассаживается и принимается мерно жевать, колокольчик на двери возвещает о появлении новой посетительницы.
— Играм конец, Шейни, — бормочет один из парней. — Жена пришла.
Шейн как по команде расплывается в улыбке:
— Привет, детка, — и подставляет губы Шарлотте. — Кекс хочешь?
— Не-а, только кофе.
На Шарлотте черное пальто с кучей пуговиц и петель, которые она долго и нудно расстегивает, прежде чем бросить его на спинку свободного стула.
— Черный, с медом? — спрашиваю.
Она подходит и прислоняется бедром к прилавку.
— А ты неплохо меня знаешь.
— Уникальное сочетание. Я тут два года работаю, и ты единственная, кто добавляет мед в кофе.
Губы Шарлотты искривляются в улыбку: