– Я хотел отдать, – он оторвал бумажное полотенце и промокнул им окровавленный рот, – но меня ограбили.

– Да что ты? Когда? – изобразил озабоченность Нико.

– Пару часов назад.

– Может, мне еще пожалеть тебя, Джей? – Нико подошел ближе. – Знаешь, сколько вас таких, кого ограбили? – Он схватил его за грудки. – У кого семейные проблемы и прочая чушь… Ты мне зубы не заговаривай! – Прижал его к умывальнику так, что поясница Джереми хрустнула о керамическое ребро раковины.

В туалет завалилась пьяная парочка. Он – высокий, с расстегнутой ширинкой, она – вся взлохмаченная, с розовыми лентами в волосах и юбкой, кончающейся на ягодицах. Они смеялись и целовались, даже не взглянув на них, а после завалились в одну из кабинок.

– Если б не люди, я бы давно тебя прикончил…

Нико врал – он никогда не марал чужой кровью свои белые ручки.

Из кабинки доносились характерные вздохи.

– Хотя им, похоже, не до тебя, – сказал он и всадил Джереми кулаком под самые ребра.

Почти никогда…

У Джереми потемнело в глазах. Ему что-то вкололи. Стоны в кабинке становились все тише, как и музыка, как и голос Нико.

Временами Джереми приходил в себя на секунды, на доли секунды, но все еще был как в тумане. Его провели через клуб; музыка осталась за ним, захлопнулась за спиной, исчезла. Вывели на воздух, пахнувший подворотней и сыростью, а потом – салоном авто. Джереми прислонился к стеклу пассажирской двери, изредка открывая глаза, ловя красно-желтые пятна проезжающих мимо фар и магазинных витрин; все слилось в эти пятна, от которых болели глаза, весь мир стал одним разноцветным пятном перед тем, как снова пропасть. Джереми упал в темноту. Она поглощала его, затягивая в дремоту. Перед ним опять мать, но уже чуть седая; она кричит и трясет руками перед его лицом, хватается за голову, падает на стул. Потом плачет. Долго, безудержно. Джереми идет в свою комнату; ему не стыдно, почти. В тот день она нашла травку в его рюкзаке. Тот день был началом конца.

Джереми почувствовал боль выше локтя. Мать исчезла, темноту пробивал назойливый свет. Его схватили за руку и выволокли из машины. Он открыл глаза. Утренний свет больно бил по вискам – чертово солнце… Лучше бы сдохнуть сейчас, подумал он и опять зажмурился. Его куда-то вели, он спотыкался обо что-то, чуть не упал.

– Голову наклони! – сказали ему и наклонили до хруста в позвонке.

Открыли железные ставни и толкнули вовнутрь. Здесь уже не было света. Как хорошо, думал Джереми, как хорошо в темноте… Его посадили на стул и начали бить по щекам. Щеки горели, он весь горел.

– Давай, приходи в себя, парень! Ты сколько ему вколол?

– Четверть дозы, – послышался голос Нико.

Джереми разлепил глаза. Вокруг все темное, безлюдное. Пара стульев, какие-то бочки. На них тоже кто-то сидел. Одни силуэты, он не видел почти ничего.

– Эй, приходи в себя! – кричали ему на ухо. – Сколько же с ним возни… Ты теперь с нами, пацан, и будешь делать все, что мы тебе скажем, иначе ты не скажешь больше ничего!

К шее прижали холодное лезвие. Джереми стиснул зубы.

– Ты слишком много должен, Джей, – сказал Нико. – Отработаешь – уйдешь. Тебе скажут, что делать.

Нож убрали. Джереми сполз со стула, почти лежал.

Шаги Нико – вальяжные, с оттяжкой, их ни с чем не спутать – удалялись к двери. Громыхнул засов, потом еще раз, петли заскрипели, свет ударил по больной голове, но быстро схлопнулся и исчез.

* * *

Одного звали Тони, другого – Пикассо; наверное, это была кличка, Джереми не уточнял. Третий был просто здоровяк, на то и откликался, а Джереми они прозвали Дохлый; впрочем, ему было все равно.

Тони, Пикассо и дохлый Джереми сидели напротив друг друга за большим круглым столом. Здоровяк стоял рядом. Джереми думал, что просто еще не нашлось стула под его необъятную тушу, но было все проще – он просто устал сидеть. Он всегда сидел за рулем, всегда был на стреме. Здоровяк почти не выходил из фургона, карауля их у любых входов.

Об этом Джереми узнает завтра – сейчас он еще мало что понимал.

– Теперь ты с нами, Дохлый, понял? Уже неделю без четвертого, – сказал ему Тони.

– А что с четвертым? – спросил было Джереми, но и сам понял что.

– Пошел на корм червям, – Здоровяк сплюнул. – Но ты не переживай, он сам виноват.

– Слишком громкий, – сказал Тони, – как слон в посудной лавке. Не то что ты, – он подмигнул ему.

Только сейчас Джереми уловил этот взгляд. Это он, это они…

– Как челюсть, не сломал?

– Зуб выбил, – ответил Джереми.

– Это фигня. У Пикассо вон половины зубов нет, и ничего.

– А почему Пикассо? – спросил Джереми, сам не зная зачем.

– Картины пер.

– Пока не спер не то…

– Потому и залег на дно.

– Если что, дно – это мы, – Здоровяк заржал.

– Перед тем ему выбили зубы, но ему и так хорошо.

Пикассо улыбнулся беззубым ртом и развернул большой лист.

– Это план здания, – прошепелявил он. – Там есть консьерж, но проскочить можно. Это квартира одного старика. – Он указал на третий этаж.

– Вчера старику звонили из одного банка и предложили вклад под высокий процент.

– В два раза больше того, что есть.

– Вчера он снял деньги.

– Сегодня он должен завтракать в местной закусочной, где-то между девятью и десятью утра.

– А деньги в квартире…

– Между матрасом и кроватью, – заявил Пикассо.

– Тебе почем знать?

– Где им еще быть? – Тот ухмыльнулся.

– У нас есть час, – сказал Тони. – Все понял?

Джереми понял, что попал. Групповое ограбление по предварительному сговору. Лет десять, если не больше.

23 глава

23 глава

Старик вышел из дома без пяти девять – он всегда выходил в это время и шел несколько кварталов пешком, лишь бы попасть на бесплатные завтраки в местной закусочной. Там бесплатно кормили бездомных стариков, и никто не спрашивал, есть ли у них дом. У мистера Колина был дом и еще несколько сотен тысяч под матрасом, но у него не было новой одежды и ботинок уже как двадцать лет, он ел из одноразовой посуды, не чистил зубы и уж тем более не принимал душ. Его легко было принять за бродягу, он был бродяжнее всех других. Джереми чуть не задохнулся от вони, когда Тони наконец подобрал отмычку и открыл замысловатый замок. Это было единственное замысловатое в этой квартире, единственное, что стоило хоть каких-то денег.

Джереми оглядел квартирку. В ней было ужасным все, но мебель оказалась вполне себе сносной. Мистер Колин ездил за ней за город, в частный сектор, где люди оставляли подержанные столы и стулья, матрасы и торшеры прямо на улице, у дороги, вблизи своих домов. Из таких вот вещей и была собрана квартира мистера Колина. Помимо них, здесь была куча хлама, загромоздившего все.

– Ну и вонь, – сказал Тони. – Здесь, похоже, кто-то сдох.

– Нужно проветрить квартирку. – Вслед за ним зашел Пикассо. – Когда этот скряга подойдет к дому, Здоровяк нам посигналит.

Здоровяк сидел в машине напротив дома мистера Колина и смотрел в оба глаза.

– Кто-нибудь знал, что здесь столько хлама?

– Откуда мне знать? – буркнул Тони. – Я ему кто, внучатый племянник?

– Мы здесь до завтра не управимся, – ворчал Пикассо. – Ты как там, Джереми, следишь? – крикнул он.

Джереми следил. Ни шороха, ни звука в многоквартирном подъезде, будто вымерли все. Такое затишье не нравилось Джереми, от такой тишины сводило в зубах. Он и не хотел думать, что стоит на шухере, он хотел забыть, что входил в какую-то банду, в банду наркоманов и уголовников, лучше и не придумать… Тогда попытался представить, что это и не банда вовсе, а просто компашка друзей, решивших сорвать небольшой куш. Джей посмотрел на копошившихся в мусоре Тони и Пикассо. Хороши друзья, поморщился он, такие прикончат и глазом не моргнут…

Те двое зарылись в хлам с головой. Стулья, коробки, коробки на стульях, расколотая раковина, ржавые тазы, выдвижные ящики, наполненные открытками и письмами, перевязанными шнурками…

Пикассо хотел приподнять матрас, но для этого ему нужно было снести весь хлам, которым он был придавлен. А куда сносить, когда и по полу не пройдешь… Смятые газеты, сигаретные бычки, пустые бутылки, грязные стаканы, один из которых раздавил Пикассо…

– Скорей бы убраться отсюда, – ворчал он, поднимая двумя пальцами грязное тряпье и сдерживая рвотные позывы.

Тони рылся в мусоре, вздымающемся под потолок; эта гора качалась от груза всевозможных вещей. Тони навалился на нее, она накренилась и с грохотом упала на пол.

– Тише ты! – зашипел Пикассо.

– Ищи лучше, – огрызнулся на него Тони.

– А я, по-твоему, что делаю?

– Треплешься, как баба.

– На себя посмотри.

– Ребята! – крикнул Джереми, что все еще стоял у двери. – А это что за фигня?

Он отодвинул высокие ящики из-под пива – они стояли друг на друге, образуя что-то вроде покосившейся башни. На стене, за этими ящиками, прерывистым быстрым светом мигал красный сигнал.

– Вот черт! – Пикассо сплюнул.

Подъездная дверь с грохотом отворилась. С улицы засигналил Здоровяк, шины его фургона забуксовали на асфальте и со свистом тронулись с места.

Пикассо, Тони и Джереми вылетели в подъезд.

– Полиция! – крикнули снизу.

– Давай наверх! – Тони толкал в спину шепелявого.

Джереми спотыкался о пятки Тони, и тот чуть не навернулся на лестнице. Они добежали до последнего этажа. Дверь на чердак была закрыта. Тони, перебрав отмычки, вставил нужную и начал прислушиваться к замку.

– Я в квартиру, а ты наверх, – донеслось тремя этажами ниже.