— А что это за клейкая масса, которой его смазывает Апеллий?

— Это акопо, смесь гусиного жира, костного мозга, воска, меда и смолы, разведенных в касторовом масле. Она поможет глубже очистить рану, которую я уже промыла уксусом.

Аврелий открыл было рот, чтобы спросить что-то еще, но женщина его опередила.

— Я должна попросить тебя не стоять так близко к операционному столу, Аврелий, и твоего друга это тоже касается, — сказала она, указывая на Флавия, который, прибежав за носилками, вошел в амбулаторию без единого слова и теперь как завороженный смотрел на бесчувственное тело своего бывшего собутыльника. — К ранам можно прикасаться только чистейшими руками и инструментами, — властно добавила она, размешивая густой желтоватый крем. — Ты закончил? — спросила она затем у помощника и, получив утвердительный кивок, взяла деревянную лопаточку и принялась смазывать внутреннюю часть разорванной мышцы. — Что-то не так с этими ссадинами, — бормотала она, словно говоря сама с собой, — они слишком сухие и темные, и крови почти нет!

Она еще раз внимательно осмотрела края раны, а затем, закончив смазывать, закрыла ее несколькими быстрыми стежками.

Лишь после этого она занялась головой, где не очень большая гематома указывала на место удара тупым предметом.

— Теперь подождем, пока он очнется, — спокойно сказала она, снимая фартук.

— А ты тем временем объяснишь нам, что случилось, — приказал Аврелий Флавию. — И постарайся быть убедительным!

— Я шел к Оппии, когда мне показалось, что я разглядел вдалеке Рубеллия. Не думаю, что он меня видел: он шел, опустив голову, словно не хотел, чтобы его узнали. Я на миг остановился, чтобы присмотреться, потому что не был уверен, что это он. Ночь была темная, а я находился на другой стороне площади. В этот момент на него набросилась какая-то тень, что-то черное, неясное. Я видел, как они борются, и попытался добежать до них. Рубеллий, знаешь ли, не очень силен в рукопашной.

— И ты, великодушный, бросился его спасать! — с сарказмом прокомментировал Аврелий.

— Он упал, пока я бежал к ним, — продолжал Флавий, не обращая внимания на намек на его общеизвестную трусость. — Когда нападавший меня увидел, он пустился наутек. Тогда я поднял Рубеллия на руки и отнес к Оппии, а потом побежал искать Демофонта, который живет неподалеку, но не застал его дома. Тем временем я послал к тебе Эхиона, ведь ты просил тебя известить…

Аврелий взвешивал рассказ, пытаясь понять, насколько он правдоподобен. Он ни на грош не верил в храброе вмешательство Флавия, но был готов допустить, что юнец все же удосужился его предупредить, вероятно, встревоженный его подозрениями насчет болезни отца.

В общем и целом, его версия событий, с некоторыми поправками, могла даже оказаться правдой.

Разве он сам не боялся, что Элеазар найдет Рубеллия раньше него?

— Ты узнал человека, который на него напал?

— Нет, но, когда он убегал, я заметил, что у него очень длинные волосы или что-то на голове, вроде покрывала. Не обычный капюшон и не шляпа.

«Еврейский головной убор», — подумал патриций.

Развеваясь от ветра при беге, он мог показаться распущенными волосами.

Как только Рубеллий очнется, он подтвердит обвинение, и Элеазару уже не будет спасения.

Иудеев, покушавшихся на жизнь римского гражданина, ждал крест.

Так вот плод его колебаний. Не в силах решить, защищать ли того, кто пострадал от несправедливости, или юношу, что невольно ее причинил, Аврелий упустил ситуацию из-под контроля и погубил их обоих.

Но для Рубеллия еще была надежда.

В этот миг с ложа, на котором лежал юноша, донесся тихий звук.

«Просыпается!» — взволнованно подумал патриций, подходя ближе.

Глаза юноши были все еще закрыты. Мнесарета приподняла ему веко, обнажив белоснежное яблоко, где сузившийся зрачок был едва виден у самых слипшихся ресниц.

Однако дыхание раненого не показалось ему ровным. Что-то было не так. Это было очевидно даже для его неискушенного слуха, и, когда он поднял взгляд, обеспокоенное выражение лица Мнесареты подтвердило его сомнения.

Рубеллию вовсе не становилось лучше. С его посиневших губ срывался неразборчивый хрип.

— Что происходит? — взволнованно спросил патриций у женщины-лекаря, которая, не отвечая, суетилась вокруг раненого, пытаясь нащупать его сердце.

Прижав ухо к груди юноши и закрыв глаза в напряженной попытке сосредоточиться, Мнесарета казалась гипсовой маской.

Затем она резко выпрямилась, стараясь совладать с волнением, и принялась массировать грудь Рубеллия, чередуя медленные движения с сильными ритмичными нажатиями.

Хрип становился все громче по мере того, как юноша терял силы.

— Держите его! Апеллий, сюда, скорее! — крикнула женщина-лекарь двум мужчинам, ошеломленно смотревшим на происходящее.

Рубеллий судорожно дернулся, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха.

Аврелий крепко схватил его за плечи, не обращая внимания на повязку, пока помощник пытался уложить его на операционный стол.

Флавий ошарашенно смотрел на них, не в силах пошевелить и пальцем.

Мнесарета подбежала за фиалом и разломила его под ноздрями уже обессилевшего пациента.

Тщетно. С последним всхлипом, зловещим, как сам голос смерти, Рубеллий безвольно обмяк на ложе.

Женщина-лекарь тяжело вздохнула и закрыла глаза.

Апеллий приподнял веко раненого над уже невидимым зрачком, затем с состраданием опустил его.

— Он умер? — спросил Аврелий, уже зная ответ.

Женщина молча кивнула.

— Но как это возможно? Ты же сказала, что рана несерьезная! — Сенатор с трудом сдерживал гнев.

Мнесарета — чудо-хирург, великая целительница.

Она молчала, в очередной раз потерпев поражение в вечной борьбе лекаря со смертью.

Такова судьба тех, кто посвящает себя исцелению себе подобных: с самого начала знать, что можно выиграть много битв, но в конце всегда победит великий враг.

— Скажи что-нибудь, объясни! — в отчаянии и с ноткой обвинения в голосе крикнул патриций.

Женщина перевела дух, пытаясь побороть дрожь.

— Рана была довольно поверхностной, я не ошиблась. И я хорошо ее обработала. Удар по голове тоже не был опасен.

— Так в чем же дело?

— Есть только одно объяснение. Еще раньше, когда я зашивала рану, я заметила нечто странное: подозрительную сухость по краям, необычный цвет. Я думаю, его ударили оружием, смоченным в яде.

Яд! Аврелий почувствовал, как леденеет кровь.

Неужели Элеазар дошел до такого? Гордый еврей, несгибаемый в своей честности, нанес бы удар столь коварным оружием? Он мог представить, как тот обнажает сику, чтобы хладнокровно прикончить человека, соблазнившего его невесту, но не то, как он опускает лезвие в смертоносную жидкость.

— Другого объяснения нет: так мало крови, суженные зрачки, посиневшие губы, предсмертная судорога. Поверь мне, Рубеллий умер от яда!

Флавий ошеломленно сделал несколько шагов вперед.

Он посмотрел на труп, потом на Аврелия. Он казался потрясенным. Неверящим.

Убивал ли он на самом деле собственного отца? И видел ли он нападавшего или сам нанес смертельный удар? Да, Флавия легко было представить убивающим столь подло.

Аврелий наблюдал за хулиганом: тот, казалось, был в панике.

Внезапно он начал пятиться, пока, дойдя до двери, не выскочил сломя голову на улицу.

Аврелий подошел к Мнесарете, которая так и сидела, поникнув и обхватив голову руками.

— Спасибо, — прошептал он ей. — Спасибо, что попыталась.

Подавленный, Аврелий вернулся в свой домус.

Он чувствовал себя смертельно уставшим и отчаянно бесполезным.

Сон после такого насыщенного событиями вечера не спешил приносить утешение, и уже бледный свет в квадрате неба, видневшемся из перистиля, возвещал о близком рассвете.

Но, очевидно, ночь для него еще не закончилась.

Едва он услышал первое щебетание воробьев в саду, как в тишине ему почудилось, что кто-то тихо стучит в дверь.

Он быстро поднялся с ложа, на котором лежал, не раздеваясь, и прислушался.

И снова услышал стук в дверь — настойчивый, но все же недостаточно громкий, чтобы потревожить сон Фабеллия.

Осторожно, но без страха, он пересек атрий, освещенный высоким канделябром, и приоткрыл ворота.

На пороге, закутанный в еврейскую шаль, с прямой спиной и мрачным взглядом, стоял Элеазар.

Его рука, прижатая к груди, судорожно сжимала боевую сику.

Первым порывом Аврелия при виде меча было резко отпрянуть: отравленное оружие, должно быть, еще не остыло от крови Рубеллия.

Но что-то в нем — гордость или гнев — остановило его. Наследие поколений героических воинов, что без колебаний встречали вражеские гладии, взяло верх над элементарным здравым смыслом, и римский сенатор неподвижно встретил иудея, который, с развевающейся вокруг головы шалью, казался Ангелом Смерти из его варварских мифов.

Еврей поднял сику.

Затем медленным, продуманным движением засунул ее за пояс.

Аврелий указал ему на вестибюль и, не оборачиваясь, пошел вперед в темноту, осознавая, что малейшее колебание может стоить ему жизни.

Дойдя до кабинета, он зажег две потолочные лампы и спокойно сел.

Трепетный свет озарил каменное лицо Эпикура, что с колоннады взирал на стол из черного дерева. Расписные глаза статуи на миг, казалось, вспыхнули призрачным блеском.

Без единого слова иудей снова извлек оружие и положил его на стол, пододвинув к Аврелию.

— Я прошу у тебя убежища, — сказал он без малейшей нотки мольбы в голосе.