Так как я не был образцом совершенства по части морали, то не мог и лицемерно поучать ее. Ранней весной она, наконец, пришла в себя. Перестала приводить домой кого попало и снова начала активно работать. Она даже убрала свою квартиру, а именно: вымыла плиту и купила веник. Но все равно она была не та, что раньше.

Более спокойна, менее дерзка. В свободное время она, бывало, звонила или приходила ко мне домой поговорить о прошедшем рабочем дне, хотя мы с ней только-только расстались. Она утверждала, что не видела Фила несколько месяцев, но я почему-то ей не верил.

Все осложнялось тем, что за все время нашего долголетнего знакомства я лишь второй раз не мог быть при ней по первому же требованию. Дело в том, что в июле я встретил Грейс Коул, и мы с ней проводили все дни и ночи, иногда полностью выходные, и вообще любую свободную минуту. Иногда я был задействован в качестве сиделки дочурки Грейс по имени Мэй, поэтому был вне пределов досягаемости для моей напарницы, за исключением случаев острой необходимости. Никто из нас не ожидал такого поворота дела, и однажды Энджи сказала:

— Легче увидеть темнокожего в фильме Вуди Аллена, чем поверить, что у Патрика с кем-то серьезные отношения.

Она поймала мой взгляд, открыла глаза и посмотрела на меня с легкой улыбкой, играющей на губах.

— Опять беспокоишься обо мне, Кензи?

Моя напарница все же психопатка.

— Просто оцениваю, Дженнаро. Наглый сексизм, не больше.

— Знаю я тебя, Патрик. — Покинув окно, она вернулась на свое место. — Ты все еще играешь в старшего брата.

— И?

— И, — сказала она, проводя тыльной стороной ладони по моей щеке, — пора бы тебе прекратить.

Я убрал прядь волос с ее глаза как раз в тот момент, когда зажегся зеленый огонек светофора.

— Нет, — сказал я.

Мы оставались в ее доме ровно столько, сколько ей требовалось, чтобы переодеться в короткие, обрезанные джинсовые шорты, а мне — достать из холодильника пару бутылок «Роллинг Рок». Затем мы уселись на заднем крыльце, прислушиваясь к хрусту и треску накрахмаленного соседского белья на ветру и наслаждаясь хорошим деньком.

Энджи облокотилась на локти, вытянув перед собой ноги.

— Итак, на нас неожиданно свалилось дело.

— Да, — сказал я, глазея на ее гладкие загорелые ноги, пока мой взгляд не дошел до джинсовых шорт. В нашем мире, конечно, не так уж много хорошего, но только сумасшедший не согласился бы, что джинсовые шорты — отличное изобретение.

— Есть идея, как подступиться к нему? — спросила Энджи, и затем: — Прекрати разглядывать мои ноги, ты, извращенец. Ты уже практически женат. На данный момент.

Я пожал плечами, отпрянул назад, взглянул на яркое мраморное небо.

— Не уверен. Знаешь, что меня раздражает?

— Помимо музыки в приемных, рекламы и нью-джерсийского акцента?

— Я о нашем деле.

— Выкладывай.

— Почему имя «Мойра Кензи»? То есть, если имя фальшивое, что вполне возможно, то почему именно моя фамилия?

— Существует такое понятие, как совпадение. Возможно, ты слышал. Это когда…

— Так. Еще кое-что.

— Да?

— Кевин Херлихи, кажется, приударял за тобой?

— Ну, нет. В конце концов, мы знаем его уже столько лет!

— И все-таки…

— Как знать? — сказала она. — Мне приходилось встречать много странных, неприятных мужчин в обществе красивых женщин и наоборот.

— Кевин не просто странный. Он садист.

— То же можно сказать о профессиональных боксерах. Но мы всегда видим их с женщинами.

Я пожал плечами.

— Предположим. Но как быть с Кевином?

— И Джеком Раузом, — сказала Энджи.

— Опасные ребята, — сказал я.

— Очень, — согласилась она.

— А кто общается с ними на бытовом уровне?

— Разумеется, не мы, — сказала она.

— Верно, — ответил я, — у нас хватает ума.

— И мы гордимся этим, — сказала она. — Остается только… — Она повернула голову и, бросив украдкой взгляд на солнце, посмотрела на меня. — Хочешь сказать… — проговорила она.

— Да.

— О, Патрик…

— Надо проведать Буббу, — сказал я.

— Думаешь?

Я вздохнул, так как на душе у меня было не очень весело.

— Думаю.

— Черт, — пробормотала Энджи.

Глава 3

Глава 3

— Влево, — сказал Бубба. — Теперь дюймов восемь вправо. Хорошо. Почти пришли.

Он пятился задом, идя немного впереди нас. Руки его находились на уровне груди, а пальцы двигались так, будто он сдавал назад на грузовике.

— О'кей, — сказал он. — Левой ногой примерно девять дюймов влево. Вот и пришли.

Бубба жил в старом складском помещении, и визит к нему всегда напоминал игру в догонялки на краю утеса. Дело в том, что первые сорок футов второго этажа он опутал проволокой в сочетании со взрывчаткой, которой хватило бы, чтобы опустошить все восточное побережье. Поэтому, если мы хотели дожить до конца своих дней и дышать без посторонней помощи, надо было в точности, до малейшей детали, следовать его инструкциям. Мы с Энджи уже не раз проходили сквозь эту ловушку, но не доверяли своей памяти настолько, чтобы пересечь эти сорок футов без помощи Буббы. Считайте нас мнительными.

— Патрик, — сказал он, мрачно взирая на мою правую ступню, которую я оторвал от земли на четверть дюйма, — я сказал, шесть дюймов вправо. Не пять.

Я сделал глубокий вдох и сдвинул свою ногу еще на дюйм.

Он улыбнулся и кивнул.

Я опустил ногу на пол. Взрыва не последовало. Я обрадовался.

Позади меня Энджи сказала:

— Бубба, почему ты не сделаешь себе охранную систему?

Бубба ухмыльнулся.

— Это и есть моя охранная система.

— Это минное поле, Бубба.

— Точнее, томатное, — сказал он. — Четыре дюйма влево, Патрик.

Позади послышался громкий вздох Энджи.

— Ты уже выбрался, Патрик, — сказал Бубба, когда я ступил на клочок пола в десяти шагах от него. Он покосился на Энджи.

— Ну и трусишка ты, Энджи!

В этот момент она стояла с поднятой ногой, согнутой в колене, очень напоминая аиста. Самого настоящего, без всякой иронии. Она сказала:

— Когда я доберусь, то застрелю тебя, Бубба Роговски.

— О, — воскликнул он. — Она назвала меня полным именем. Совсем как делала моя мама.

— Ты никогда не знал свою мать, — напомнил ему я.

— Духовная связь, Патрик, — сказал он и дотронулся до своего выпуклого лба. — Духовная.

Все-таки я не зря иногда беспокоюсь о нем. Даже невзирая на мины-ловушки.

Энджи ступила на тот самый островок пола, который я только что освободил.

— Прошла, — сказал Бубба и получил от нее удар кулакам по плечу.

— Итак, нам не о чем больше беспокоиться? — спросил я. — Типа падающих с потолка стрел или лезвий в креслах?

— Я их отключил. — Он подошел к старому холодильнику, который стоял между двумя потертыми коричневыми диванами, офисным оранжевым креслом и стереосистемой — такой старой, что она имела лишь деку с восемью дорожками. Перед креслом стоял сколоченный из узких досок ящик с большими щелями, а еще несколько штук были складированы по другую сторону тюфяка, брошенного на пол прямо за диванами. Пара ящиков была открыта, и я увидел страшные дула черных промасленных автоматов, вылезших из желтой соломы. Хлеб насущный нашего Буббы.

Он открыл холодильник и достал из морозилки бутылку водки. Извлек три стопки из своей солдатской шинели, с которой никогда не расставался. Летняя жара или зимняя стужа — Бубба и его шинель были неразлучны подобно Харпо Марксу[1] с его ужасными манерами и тягой к убийству. Бубба разлил водку и вручил нам стопки.

— Слышал, она успокаивает нервы, — и при этом хлопнул себя по спине.

Мои она успокоила. Кстати, Энджи на мгновение закрыла глаза, и я подумал: ее нервы, наверное, тоже. Со стороны Буббы не было вообще никакой реакции, что неудивительно, ведь, насколько мне известно, у него вообще не было нервов, как, впрочем, и других органов, необходимых для человеческого существования.

Бубба плюхнул свое тело весом в двести тридцать фунтов на один из диванов.

— Так зачем вам нужен Джек Рауз?

Мы рассказали.

— На него не похоже. Ваше описание, конечно, эффектно, но не в его стиле. Слишком утонченно для Джека.

— Как насчет Кевина Херлихи? — спросила Энджи.

— Если для Джека слишком тонко, — сказал Бубба, — то для Кевина просто выше планки. — Бубба отпил прямо из бутылки. — Вдумайтесь, большинство вещей ему просто недоступно. Сложение и вычисление, алфавит, дела вроде вашего. Черт возьми, вы должны помнить это со старых времен.

— Возможно, он изменился.

Бубба рассмеялся.

— Ничуть. Стал еще хуже.

— Тогда он опасен, — сказал я.

— О, да, — ответил Бубба. — Как цепной пес. Умеет насиловать, драться, пугать до смерти и многое другое, причем делает это классно.

Он протянул мне бутылку, и я налил очередную рюмку.

— В таком случае, два человека, взявшиеся за дело, которое копает под него и его босса…

— Круглые идиоты, да. — Бубба взял бутылку обратно.

Я посмотрел на Энджи, она показала мне кончик языка.

— Хотите, чтобы я убил его для вас? — спросил Бубба, потягиваясь на диване.

Мои глаза ощутили нервный тик.

— Хм-м-м…

Бубба зевнул.