— Три.

— Три года?

— И все это время мать Софи торчала на колесах? — спросил я.

— Ну, в какой-то момент она перестала — во всяком случае, по ее словам. Бросила на целых три года.

— Тогда из-за чего там были такие жуткие условия?

Он тепло улыбнулся:

— Вот об этом я бы сейчас говорить не хотел.

— О’кей, — сказал я.

Энджи спросила:

— Значит, Софи вы вернули, когда ей было десять лет?

Он кивнул:

— Поначалу было очень странно — я ведь шесть лет вообще с ней практически не общался. Но знаете? Потом мы с этим разобрались. Нашли свой ритм.

— Шесть лет? — переспросила Энджи. — Вы же вроде сказали — три.

— Нет-нет. Мы с ее матерью разошлись, когда Софи только-только исполнилось семь, а потом мне пришлось три года добиваться родительских прав. Те шесть лет, которые я имел в виду, — первые шесть лет ее жизни. Большую часть этого времени я провел за рубежом. А Софи с матерью оставались здесь.

— То есть, по сути, — произнесла Энджи тоном, который был мне сильно не по душе, — вы всю ее жизнь упустили.

— А? — Его открытое лицо помрачнело.

— За рубежом, Брайан? — сказал я. — Вроде как в армии?

— Так точно.

— И чем вы занимались?

— Защищал эту страну.

— Не сомневаюсь, — сказал я. — И спасибо вам за это. Честное слово, спасибо. Мне просто интересно, где вы служили.

Он захлопнул дверцу холодильника, сложил и убрал последние бумажные пакеты. Улыбнулся этой своей теплой улыбкой:

— Чтобы вы могли сами оценить, насколько значительный долг я отдал стране?

— Нет, конечно, — сказал я. — Это просто вопрос.

Через несколько секунд неловкого молчания он поднял руку и еще шире улыбнулся:

— Конечно, конечно. Извините меня. Я был инженером-строителем, работал на «Бектэл» в Дубай.

Энджи негромко поинтересовалась:

— Вы же вроде сказали, что служили в армии?

— Нет, — ответил он, глядя в пустоту. — Я согласился с вашим партнером, когда он сказал, что это «вроде как в армии». Работать в Эмиратах, на дружественное нашему правительство — все равно что служить в армии. Для террористов ты точно такая же цель, и они с радостью превратят тебя в кровавую кашу, поскольку ты для них — символ западного разложения. Я не хотел, чтобы моя дочь росла в такой атмосфере.

— Зачем тогда вообще было браться за эту работу?

— Знаете, Энджела, я и сам себя об этом спрашивал, тысячу раз, наверное. И ответ не нравится мне самому. — Он беспомощно пожал плечами, словно очаровательный ребенок. — Деньги были слишком хорошие, чтобы отказаться. Вот так вот. Признался вам. Да и налоговые льготы были нелишними. Я точно знал, что, если пять лет буду вкалывать как проклятый, домой вернусь богачом и смогу потратить эти деньги на свою семью и на свой фитнес-бизнес.

— Вам это явно удалось, — подытожил я. — На сто процентов. — Сегодня я был «хорошим полицейским». Может даже, откровенным подлизой. Главное, чтобы сработало, так я считал.

Он взглянул поверх кухонной стойки на гостиную — словно современный Александр Македонский, которому больше нечего осталось завоевывать.

— Да, согласен, это не самая лучшая идея — думать, будто можно сохранить семью, когда сам находишься от нее за шесть тысяч миль. Я знаю, что сам виноват. Но, когда я вернулся домой, оказалось, что меня ждет жена-наркоманка, чью систему ценностей я… — он скривился, его передернуло, — не разделял. Мы постоянно спорили, но, как бы я ни старался, Шерил в упор не желала видеть, что вредит Софи. И чем больше я пытался ей это доказать, тем активнее она закапывала голову в песок. В конце концов я однажды пришел домой, а там — никого. — Еще одна гримаса, его снова передернуло. — Следующие три года я потратил на то, что отбивал свои права на ребенка и в конечном итоге победил. Я победил.

— Теперь вы единственный ее опекун?

Он провел нас в гостиную. Брайан и я уселись на диване, Энджи — в кресле напротив нас. Между нами стоял кофейный столик, а на нем — белое медное ведерко с бутылочками воды. Брайан предложил нам по бутылке, мы не стали отказываться. Этикетки на них рекламировали книгу Брайана с советами по похуданию.

— После того как Шерил скончалась, да.

— О, — сказала Энджи: широко раскрытые глаза и чуть скошенная в сторону челюсть выдавали ее разочарование, — так ваша жена скончалась. И после этого вы получили право воспитывать Софи?

— Именно. Шерил заработала себе рак желудка. И я до последнего своего дня буду уверен, что виноваты в этом наркотики. Нельзя так обращаться с собственным телом и ожидать, что оно продолжит восстанавливаться как ни в чем не бывало.

Я заметил, что кожа у него вокруг глаз — там, где обычно располагаются морщины, — была бледнее и натянута туже, чем на всем остальном лице. Значит, к пластическому хирургу заглядывает не только его жена, но и он сам. Видимо, его тело тоже не желало себя восстанавливать как ни в чем не бывало.

— И теперь вы единственный ее опекун? — повторила свой вопрос Энджи.

Он кивнул:

— Слава богу, что они жили в Нью-Гемпшире, а не в Вермонте или здесь, а то бы мне, наверное, еще три года пришлось по судам протаскаться.

Энджи посмотрела на меня. Я ответил максимально нейтральным взглядом — таким, какой я резервирую для ситуаций, от которых у меня волосы на загривке встают дыбом.

— Брайан, вы уж извините, если я делаю слишком поспешные выводы, — сказала она. — Но вы имеете в виду, что Шерил была замужем за женщиной?

— Не замужем. — Он ткнул пальцем в кофейный столик и надавил так, что кожа приобрела оттенок розового лимонада. — Не замужем. В Нью-Гемпшире такое не разрешено. Но да, подобного характера союз — и на глазах моей дочери. Если б им можно было вступать в брак, то кто знает, сколько времени у меня заняли бы судебные тяжбы?

— Почему? — спросил я.

— Прошу прощения?

Энджи сказала:

— А сожительница вашей бывшей жены?..

— Элейн. Элейн Мерроу.

— Элейн, ясно, спасибо. Так Элейн по закону имела права опеки над Софи?

— Нет.

— А пыталась их получить?

— Нет. Но если бы они нашли подходящего судью-энтузиаста? В здешних краях это не так уж и сложно. Может, тогда они вообще превратили бы мой иск в пробный шар — посмотреть, вдруг получится создать прецедент, мол, биологическое родство вообще ничего не значит?

Энджи снова бросила в мою сторону осторожный взгляд.

— Брайан, мне кажется, вы слишком сгущаете краски.

— Неужели? — Он открутил пробку со своей бутылки, сделал большой глоток. — А по мне, так ни капли. И я через это прошел.

— Вам виднее, — согласился я. — Но после того как Софи переехала к вам и вы сгладили все неровности, отношения у вас сложились нормальные?

— Вполне. Года три все было просто отлично. Конечно, смерть матери и переезд из Нью-Гемпшира для нее бесследно не прошли, но в целом… Полный порядок. Уважала старших, каждое утро застилала свою постель, с Донной не конфликтовала, училась хорошо.

Я улыбнулся, чувствуя тепло его воспоминаний:

— А о чем вы разговаривали?

— В смысле?

— Ну к примеру, — заговорил я. — Мы с дочкой любим фотографировать. У меня есть такая черная зеркалка, а у нее — розовая детская мыльница, и мы…

— Я хочу сказать, — он чуть поменял позу, — мы не столько разговаривали, сколько делали что-нибудь вместе. Ну, например, я убедил ее вместе с Донной заняться бегом и пилатес-йогой, это очень их сблизило. И она постоянно навещала меня в фитнес-центре, которым я управляю, в Воберне. Том самом, с которого началась моя компания. Мы там снимаем выпуски для утреннего воскресного шоу, оформляем почтовые заказы там же. Она здорово нам помогала. Действительно здорово.

— А потом?

— А потом она будто войну нам объявила, — сказал он. — Безо всякого повода, на ровном месте. Я говорю «черное», она скажет «белое». Если на ужин цыпленок, то она теперь вегетарианка. По дому если что-то и делала, то спустя рукава — хотя, если честно, вообще почти ничего не делала. А после того как Бэ-Эм родился, она окончательно от рук отбилась.

— Бэ-Эм?

Он указал на фотографии мальчика:

— Брайан-младший.

— А, — сказал я. — Бэ-Эм.

Он повернулся ко мне, держа руки на коленях.

— Я ведь не надсмотрщик. В этом доме есть всего несколько правил, но их соблюдают все. Понимаете меня?

— Конечно, — сказал я. — С детьми без правил нельзя.

— Так вот. — Он начал перечислять по пальцам. — Никакой ругани, никаких сигарет, не водить мальчиков к себе, если меня нет дома, никаких наркотиков и алкоголя, и я должен знать, на какие сайты она заходит.

— Вполне разумно, — кивнул я.

— Плюс никакой яркой помады, никаких ажурных чулок, никаких друзей с татуировками или кольцом в носу, никакого фастфуда, полуфабрикатов, газировки.

— О, — не удержался я.

— Именно, — промолвил он так, будто я только что продемонстрировал ему свое полнейшее одобрение. Он наклонился ко мне: — От фастфуда у нее прыщи появились. Я ей так и сказал, но она меня и слушать не захотела. А ее гиперактивность и неспособность концентрироваться на уроках — от сахара. Из-за этого оценки у нее поползли вниз, а вес — вверх. Отвратительный пример для Бэ-Эм.

— Ему же года три всего, разве нет? — спросила Энджи.

Широко раскрытые глаза, энергичные кивки.

— Он очень впечатлительный. Вы не думаете, что эпидемия ожирения начинается в самом раннем возрасте? И кстати, кризис образования тоже надо учитывать. Энджела, все это взаимосвязано. А Софи со своими постоянными истериками и полным отсутствием самоконтроля подавала нашему сыну отвратительный пример.