«Нашлась пропажа!»

Я крепко зажмуривалась, пока наконец не проваливалась в прерывистый сон.

Почти в полдень третьего дня заключения дверь камеры открылась. Но никто не вошел. Вместо этого меня вывели наружу и проводили наверх, в другую комнату для допросов. Теперь в люксовую. С окном и стульями, которые не шатались. На полчаса меня оставили в одиночестве, а потом дверь открылась, и ввалилась Ди-Ди, лавиной из крашеных рыжих кудрей и пышного зада.

— Уилл, малышка, я так волновалась!

Она бросилась меня обнимать, но я отстранилась.

— Лучше не надо, — предупредила я. — Сначала нужно вывести паразитов.

Она удовольствовалась тем, что чмокнула меня, и села напротив за стол для допросов.

— Что происходит, Ди-Ди? Я три дня как выпала из реальности.

— Я точно не знаю, детка. Кажется, копы выясняют подробности убийства этого Маркела. Но похоже, его точно прикончил Макклоски. По крайней мере, так пишут в газетах.

— Об этом пишут в газетах?

— Уже два дня на всех первых полосах, — заулыбалась Ди-Ди. — И все про то, что Макклоски наверняка уже и раньше этим занимался, только никто не пронюхал. И как эта Пентикост утерла нос полиции. В общем, сегодня тебя выпустят.

— Да! — я с ликованием треснула по столу кулаком. — Никогда не была так счастлива вернуться в свою бугристую кровать рядом с тигриной клеткой.

Ди-Ди нахмурилась. Этот взгляд она обычно приберегала для Большого Боба, на случай особенно дорогостоящих идей.

— Об этом я и хотела с тобой поговорить, — сказала она. — Эта Пентикост заходила к нам вчера. Целый час сидела в трейлере Большого Боба и забрасывала его вопросами.

— О чем?

— О тебе. Кажется, у нее есть к тебе предложение.

Я немного настороженно откинулась на стуле.

— Что еще за предложение?

— Какая-то работа. Долгосрочная. Боб сказал, она особо не распространялась. Но убедила его, что знает, о чем говорит. Он сказал, тебе стоит ее послушать.

— Боб хочет меня выгнать?

Ди-Ди наклонилась через стол и взяла меня за руку.

— Вовсе нет. Он просто думает, что это в твоих интересах. И я, между прочим, с ним согласна.

— О чем ты говоришь, Ди?

Для Боба и Ди-Ди цирк был всем, альфой и омегой их существования. Не могу представить, чтобы они выступали против жизни под куполом цирка.

— Дело в том, милая, что век передвижных цирков заканчивается. Публика исчезает на глазах. С нами конкурируют парки аттракционов. Крупные труппы поглощают мелкие. Сама знаешь. И становится только хуже. Лучше уйти на своих условиях, чем получить уведомление об увольнении.

Последние пять лет я дышала цирком. Покинуть его — все равно что отказаться от кислорода.

— Я не утверждаю, что ты должна принять предложение, — сказала Ди-Ди. — Просто советую ее выслушать. Взвесь все «за» и «против», с ясным умом, как тебе свойственно.

Она встала.

— А теперь давай обнимемся, и плевать мне на твоих насекомых.

Она сграбастала меня в объятия и постаралась сломать мне ребра.

— Если ты все-таки согласишься, но эта Пентикост слетит с катушек или окажется какой-нибудь извращенкой, ты всегда можешь вернуться. Поняла?

— Поняла, Ди.

— Люблю тебя, Уилл. Береги себя.

И с этими словами она вышла.

Через несколько минут охранник, с которым я раньше не встречалась, отвел меня вниз через лабиринт коридоров и выпустил через заднюю дверь. Там меня ожидал черный седан «кадиллак». За рулем сидела немолодая женщина таких габаритов, что едва помещалась на сиденье. Выглядела она как плод любви циркового силача и охранницы женской тюрьмы.

— Ты, что ли, зовешь себя Уилл Паркер? — спросила она с таким колючим шотландским акцентом, что об него можно было ободрать кожу.

— Именно так меня и зовут.

— Я отвезу тебя к мисс Пентикост, — прокаркала она. — Садись сзади. Я там постелила простынку. Кто знает, что ты подцепила за три дня в этом аду.

Я села сзади, стараясь не дотрагиваться до не покрытой простыней поверхности. По пути машина тряслась и виляла, а женщина за рулем нажимала на тормоза всякий раз, когда пешеход хотя бы бросал взгляд в ее сторону. Мы проехали по Бруклинскому мосту в довольно приличный квартал. Машина остановилась перед трехэтажным домом из бурого камня, от соседних домов его отделяли узкие переулки, закрытые калитками. Женщина провела меня внутрь, затем по короткому коридору, уставленному скамейками с мягкими сиденьями. Мы миновали весьма представительный кабинет и поднялись по лестнице на второй этаж. Она привела меня в маленькую спальню с собственной ванной.

На кровати лежала сложенная одежда, в которой я опознала собственную.

— Мисс Пентикост взяла на себя смелость привезти кое-какие твои вещи. В ванной есть мыло и чего там еще тебе надо. Хорошенько помойся, а когда будешь готова, мисс Пентикост примет тебя в кабинете внизу. Все, что на тебе, оставишь в ванной, я пригляжу, чтобы эту одежду как следует постирали.

— Мне кажется, лучше всего ее как следует сжечь.

Она фыркнула, что, как я посчитала, было ее версией смеха, и оставила меня мыться.

Я впервые в жизни пользовалась настоящим душем. Я вывернула краны до состояния кипятка и стояла под горячей водой, пока она не закончилась. Несколько минут я расчесывала волосы, которые за три дня сбились под кепкой в колтуны. Потом надела чистое — еще одну голубую хлопковую рубашку, чуть менее приличные ботинки и вельветовый комбинезон, купленный на распродаже в отделе для мальчиков. Комбинезон сидел как влитой. Не очень подходящий наряд для собеседования, если именно это мне предстояло, но другого все равно нет.

Я спустилась в кабинет, мимо которого проходила по пути в спальню. Он был на удивление большим — наверное, занимал половину первого этажа. Вдоль двух стен тянулись полки с книгами, в основном фолиантами в кожаных обложках, явно скучными. Я предпочитала мягкие обложки с кричащими картинками и вооруженными до зубов героями. Если честно, до сих пор предпочитаю.

Там, где стены не были закрыты полками, были видны обои приятного желтого цвета с крохотными синими маками. В дальнем углу стоял массивный дубовый стол, а у стены справа — стол поменьше, с пишущей машинкой. Освещалась комната угловыми торшерами и парой настольных ламп с абажурами из зеленого стекла — на обоих столах.

Над большим столом висела картина маслом, шириной с мой рост, на ней было изображено сучковатое дерево посреди пустого желтого поля. Я подумала, что мне бы было жутковато с такой картиной за спиной.

Перед столом полукругом стояло несколько кресел со светло-желтой обивкой в тон обоям. Кресла выглядели скорее практичными, чем декоративными, а их расположение предполагало, что здесь часто собираются люди, все внимание которых сосредоточено на том, кто сидит за столом.

Я села в самое большое кресло и стала ждать. Маленькие и изысканные настенные часы отсчитывали минуты.

Разглядывая картину, я заметила новую деталь: в тени дерева сидела женщина в платье василькового цвета, положив ногу на ногу. Я подалась вперед, чтобы рассмотреть получше, но тут открылась дверь и вошла мисс Пентикост.

Она была одета так же, как и три дня назад, — в костюм-тройку, явно сшитый для женщины, дополненный красным шелковым галстуком. В теплом свете ламп я различила подробности, которых раньше не замечала. Ей было лет сорок пять или чуть меньше. Высокие острые скулы грозили врезаться в глаза, крупные губы и слишком острый подбородок. Но больше всего привлекал внимание нос — не сказать чтобы крючковатый, но стремящийся к этому.

Волосы у нее были того темно-каштанового оттенка, который большинство женщин приобретают искусственным путем, но ее цвет точно был натуральным.

— Надеюсь, у вас была возможность помыться, — сказала она, устраиваясь в кожаном крутящемся кресле за столом.

— Да, спасибо.

— Вы поели?

— Со вчерашнего ужина ничего не ела, — ответила я. — Давали болонскую колбасу и сыр. По крайней мере, я думаю, что это была болонская колбаса. Я не присматривалась.

Она с отвращением сморщила нос.

— Миссис Кэмпбелл готовит обед. Жареную курицу. В этом доме мы предпочитаем мясо, происхождение которого можно определить.

— Мне вполне подойдет.

Это слабо сказано. После трех дней на тюремной пище и пяти лет в цирке жареная курица звучала как нечто фантастическое, а не просто еда.

— Помимо того, что вас де-факто морили голодом, надеюсь, в полиции с вами не обращались вопиющим образом.

Я никогда не слышала слов «де-факто» и «вопиющий» в бытовом разговоре, но сумела перевести их на нормальный язык.

— На меня кричали, тыкали в меня пальцем и обзывали мерзкой грязной лгуньей, — ответила я. — Но дубинками не размахивали.

Она кивнула.

— Хорошо. Простите, что так задержалась с вашим освобождением. Бюрократические проволочки, по крайней мере так сказали моему адвокату.

— Да, думаю, они рассчитывали, что я расколюсь и скажу, будто вы спланировали все это дело. Что бы это ни было за дело.

Она махнула рукой, словно отгоняя муху.

— Полиция иногда такое любит. Так и не усвоили, что корреляция не равнозначна каузальности.

На этой фразе мой внутренний переводчик сломался.

— Как-как?

— То, что я занимаюсь расследованием преступлений, не делает меня виновной в этих преступлениях. Совсем наоборот. Они зашли в тупик в этом деле, но благодаря мне произошел прорыв — я привела их прямо к покойному мистеру Макклоски. — Я пару мгновений поразмыслила над этой логикой. — Тип вроде него, проламывающий головы ради часов и бумажников, рано или поздно все равно очутился бы в тюрьме или в могиле. Вашей вины тут нет. — Она медленно и удовлетворенно кивнула. — Вот такая прагматичная философия. Возможно, чересчур мрачновато-оптимистичная.