В те времена студентов после окончания вуза распределяли на работу, и далеко не всех распределение устраивало, многие как могли отмазывались. Кружков от направления в глухомань увиливать не стал: это месторождение в зоне вечной мерзлоты появилось на карте недавно, и работа по назначению казалась трудной, но интересной. Петр любил осваивать новое. И трудностей не боялся. Отправляться к месту работы следовало в августе. Почти месяц после госэкзаменов был свободным. Перед отъездом Кружкова потянуло посетить места своего детства. Именно тем летом, в Грибановке, он получил опыт, много лет спустя подтолкнувший к собирательству предметов религиозного культа.

Бабушки уже не было, но Кружков решил задержаться дня на три. Поселился у соседей, бродил по окрестностям. На месте бывшего склада теперь стояла восстановленная церковь Покрова Богородицы. В этот период здания старых церквей изредка разрешали восстановить, средства на восстановление собирались церковью. Богатые церковные ризы, чаши, иконы были давно вывезены из церквей — что-то отправили в музеи, что-то было украдено, а некоторые предметы попали в переплавку. После восстановления внутренние церковные пространства заполняли по большей части новоделом.

Увидев на месте полуразрушенного склада красивое церковное здание, Кружков подошел к нему. Дверь была распахнута. Внутри церковь казалось большой, поскольку не была заполнена. Нестарый еще священник в черной рясе стоял возле единственной иконы, сосредоточенно шевеля губами: то ли молился, то ли что-то подсчитывал. Когда глаза привыкли к неяркому освещению, Петр разглядел, что икона была репродукцией, вырезкой из журнала. Батюшка повернулся к нему и заметил удивление.

— Она освящена. Я освятил ее. Так что это настоящая икона. Храм еще не открыли, но можете помолиться. Вы крещены?

Петр был крещен. Когда ему было пять лет, бабушка отвезла его в ближайший к Малой Грибановке город Борисоглебск, где имелась действующая церковь, и там крестила. Он об этом помнил, но никогда не молился и ощущал себя, скорее, неверующим.

Они поговорили недолго, и батюшка благословил его. Это благословение в недостроенном храме, перед иконой-репродукцией почему-то произвело на Кружкова сильное впечатление. Не то чтобы он поверил, но на душе стало легче, светлее. Захотелось сделать для батюшки что-то хорошее. В отношениях с людьми Кружков всегда проявлял большой такт: какой подарок доставит радость батюшке он понял сразу и не ошибся. Побродив совсем недолго по окрестным деревням, он сумел купить у наследников умершего владельца икону и подарил ее церкви. По счастливому совпадению (батюшка сказал, что это не совпадение, а перст Божий) это была икона Покрова Богородицы — необходимая для Покровской церкви. Икона была старая, на почерневшей доске; она соответствовала древности церковного здания и внесла в помещение новооткрытого храма атмосферу старинного благочестия, вековой намоленности.

В последующие годы Кружков долго не вспоминал об этом эпизоде — слишком много было новых впечатлений. Начав в качестве простого инженера, он продвигался по службе очень быстро. Через полгода стал начальником участка, а в Москву через десять лет вернулся, уволившись уже с должности руководителя нефтяного треста. За время работы в нефтянке он смог выбраться в Москву только однажды — ввиду тяжелой болезни, а точнее на похороны матери. Он успел посидеть с ней два дня в отдельной палате городской больницы, давал кислород, звал сестер и врачей… Тогда-то она и сказала ему правду о гибели отца. К этому времени младший Кружков был уже очень закаленным человеком, многое повидавшим и почти все понимающим. Прокладка нефтяных труб в вечной мерзлоте, потом через тайгу, гнус летом, пятидесятиградусные морозы зимой, работа с зэками и бывшими зэками (это была значительная часть контингента), постоянно случающиеся завалы, обвалы, прорывы труб и поломки не выдерживающей морозов техники стали его жизнью.

Через семь лет, получив положенные награды, вернулся в Москву. Нефтянку, как он думал, оставил совсем, — устал. В Москве поначалу влился в работу подпольных пошивочных цехов (связи сохранились еще со студенческих лет, когда шил джинсы), а когда началась перестройка, решил, что проще и выгоднее возить контрафакт, чем и занялся. Сделки были большие, но и риски тоже. В этот период он пробовал себя в разных сферах — одно время даже зарабатывал на жизнь карточной игрой (игру Кружков любил, рисковать умел). В те годы друзья прошлых лет неоднократно предлагали ему вернуться в нефтянку и принять участие в дележе советского наследства. Всякий раз он отказывался. Иногда размышлял: почему? Благородные ли побуждения останавливали или что-то еще? Останавливала интуиция игрока. Кружков к этому времени, считал себя, конечно, циником, однако чувствовал на уровне клетки, что такой большой и наглый хап не может кончиться хорошо. «Сколько веревочке ни виться, конец будет», — думал он словами своей грибановской бабушки и переводил на современный язык: рано или поздно эта лафа кончится, и расплата будет великой». А возможно, он преувеличивал свой цинизм и согласиться ему не позволяла обычная скучная порядочность — да-да, она сохранялась в душе «циника», рядом с детскими воспоминаниями и памятью о прочитанных книгах.

В нефтянку он все же вернулся — в самом конце девяностых, когда большой хап уже завершился. Купил недорого контрольный пакет акций нефтеперерабатывающего завода, пришедшего в упадок в результате многолетнего воровства предыдущих хозяев, и начал его успешно развивать.

Как раз в это время он увлекся сначала коллекционированием, а затем и благотворительностью.

Денег было достаточно, хорошо налаженное дело шло гладко, не требуя особых рывков, и он нашел увлечение: коллекционирование. Вначале стал покупать картины, а потом понял, что более всего ему интересны иконы и церковная утварь. Почему именно это? Осталась в памяти та давняя икона Покрова Богородицы, его первый подарок церкви. Великое душевное ликование пожилого батюшки из Грибановки («Бог послал, его воля! Поддержал свою церковь Бог! Я знал, что так и будет!») передалось тогда Кружкову. Он ощутил не просто радость человеческого дарения, а прикосновение к миру более высокому, более светлому, чем человеческий. И через много лет все пытался воссоздать это чувство. Иногда удавалось, это и было счастье. С возрастом он стал религиозен, ему нравилось возвращать в церковь принадлежащее ей по праву.

В среде коллекционеров он был хорошо известен, он вообще легко приобретал знакомства. Когда один из знакомых написал ему, что в небольшом городке на севере Канады распродается коллекция из наследия некоего Энтони Блэквуда, дельца средней руки, и в перечне представляемых к продаже предметов имеется старинный православный крест, несомненно русского происхождения, Кружков рванул в Канаду. Крест оказался очень интересным, украшенным эмалью и камнями. Налюбовавшись, Кружков передал его в церковь. Передача прошла в торжественной обстановке, в мае нынешнего 2019-го года. Благотворительная акция подробно освещалась в печати: при всем бескорыстии Кружков был не чужд рекламе — она способствовала и бизнесу, и коллекционированию. Но неожиданно вокруг благотворительной акции стал намечаться скандал.

Спустя две недели после передачи креста церкви в центральной газете появилась статья с обвинениями меценату: найденный им в далекой Канаде крест якобы был изъят из знаменитой коллекции княгини Тенишевой, а поскольку княгиня подарила свою коллекцию старины смоленскому музею, крест тоже должен быть передан в Смоленск Подписана статья была музейными сотрудникам из Смоленска. Кружков в Смоленске никогда не был, однако слышал, что смоленский музей «Русская старина» вновь открылся, и даже собирался съездить посмотреть: как антиквара его интересовали коллекции русской старины — но все откладывал поездку. А теперь она и вовсе принесла бы ему только лишнюю нервотрепку, так что он ехать раздумал

Даже поверхностное ознакомление с делом показывало, что в статье смоленских музейщиков нет сколько-нибудь весомых доказательств принадлежности обнаруженного Кружковым креста к коллекции Тенишевой. Крест не упоминался в списке переданных княгиней музею «Русская старина» предметов. Перечень был составлен при передаче коллекции, и педантичный Кружков, узнав об обвинении, ознакомился со списком. Крест там не фигурировал! Было очевидно, что небогатый провинциальный музей просто хочет оттяпать себе дорогой экспонат — в последнее время подобные тяжбы музеев с церковью возникали неоднократно. От поездки в Смоленск Кружков отказался, однако заинтересовался Тенишевской коллекцией еще больше, да и музейщики оказались настырными, им следовало дать отпор. Доказательства, которые они пытались представить, были глупыми и совершенно неубедительными: в архиве некой малоизвестной журналистки Ольги Базанкур, общавшейся с княгиней в 1910-х годах и ранее, сохранилась фотография старинного креста с эмалью и камнями. Архивная фотография находится среди других фотографий, на которых сняты предметы, переданные Тенишевой в «Русский музей». Крест был, пожалуй, похож, но все остальное совершенно не убеждало. Откуда эти фотографии у журналистки? Почему она поместила крест среди переданных музею сокровищ? Она вполне могла ошибиться. Где, в конце концов, хранился крест (который Тенишева не передала в музей!) и как он попал к канадцу? Слишком хитроумных и нечистых на руку смоленских музейщиков следовало поставить на место.