Стоило Бранду закрыть глаза, как стрелок снова завладел его сознанием. Голова была в порядке, выражение лица – почти умиротворенное, но внутри – мешанина из костей, крови, мяса и внутренностей.

– Что ты об этом думаешь?

Он вздрогнул. О чем она говорит?

– Э-э… Думаю, что это хорошо! – ответил он наудачу.

– Хорошо? Крис, у тебя температура?

– Мам, слушай, я дико устал.

– Ты меня не слушал, – возмутилась она.

– Извини. Я через два дня приеду домой, и мы поговорим, ладно?

Через несколько мгновений в квартире вновь воцарилась тишина. Он отложил телефон, лег на диван и уставился в темный потолок.

Мать не злилась, она просто волновалась. Бранд знал, что самым заветным ее желанием было видеть его полицейским в родном Гальштате, где на узких улочках он следил бы за тем, чтобы толпящиеся китайские туристы не наступали друг другу на ноги. Если бы он в придачу женился на местной барышне и нарожал бы матери внуков, мечта ее жизни исполнилась бы окончательно. Он же не представлял для себя службы обычным полицейским на Гальштатском озере, где один день не отличается от другого, неделя проходит за неделей, месяц за месяцем, проходит вся жизнь, в конце которой он упокоится в Гальштатской земле. Бранд был счастлив в Вене. Здесь были друзья, иногда случались временные увлечения, хотя пока и ничего серьезного. И что с того? Ему двадцать девять. Ни малейшего повода беспокоиться в этом возрасте.

Он встал, поискал пустой холст, но не нашел. Что ж, придется взять картину, которую он и так терпеть не мог, она из тех времен, когда он пытался писать пейзажи, чтобы произвести впечатление на эту Кики. Вид из Национального парка Донау-Ауэн. Зеленое на зеленом, гармония, надежда, покой. Отвратительно. Кики понравилось. Только он хотел подарить ей картину, как Кики его отшила. Еще одна причина, чтобы избавиться и от пейзажа.

Он взял валик и черную краску. Черная грунтовка как нельзя лучше подходила для закрашивания мотива, который следовало закрасить и в голове тоже. Быстрыми движениями он стал катать валиком по Дунайской пойме. Действовало хорошо.

3

3

Гамбург, 22 часа 55 минут

Мави Науэнштайн, школьница

Мави решилась. Она сделает это.

Она села на подоконник в своей комнате, подлезла под оконной перемычкой и спустила ноги вниз. Потом повернулась и ногами нащупала опору, держась одной рукой за подоконник. В другой она держала подарок. Правой ногой она нашла опору громоотвода.

Ловко ориентируясь в темноте, она ухватилась за металлическую проволоку и ступенька за ступенькой стала спускаться, пока не достигла козырька над входом. Там она опустилась на колени, нащупала водосточную трубу, от которой вертикально вниз тянулся дождевой сток. Мави бросила подарок в мягкую траву, обеими руками обхватила трубу, проскользила по ней два метра и спрыгнула. Почти бесшумно приземлилась на газон перед виллой Науэнштайн на Харвестехудер Вег и села на корточки.

Никто не мог ее видеть.

Видеокамеры ее засечь не могли, и действовала она тише любого взломщика. Раньше она так уже делала. Но не в это время суток.

Подарок был в полной сохранности. Мави подняла его с земли, юркнула в гущу кустов, растущих по бокам от подъездной дорожки, и снова стала ждать. Если отец ее сейчас застукает, наказание, может, и не будет таким уж строгим. Она всегда могла что-нибудь наболтать. Например, что у нее кое-что выпало из окна, и она быстренько, без лишнего шума, хотела поднять.

Она подумала. Нет, не пойдет.

Он ей строго-настрого запретил снова спускаться по фасаду. Хватало ничтожного повода, а иногда и вовсе никакого, чтобы отец схватился за трость. На прошлой неделе она напортачила на кухне, когда мыла посуду, – разбила одну из его любимых чашек. За это он ее поколотил. По его утверждению, для ее же пользы. Как часто случалось. Но если он застанет ее сейчас врасплох, то сделает по-настоящему больно. Наверное, так же больно, как в прошлом году после ее истерики со слезами, когда родители вдрызг разругались на пути из Италии. Тогда же прозвучало слово «развод». Мави была в таком отчаянии, что безостановочно плакала. На одной бензоколонке в Южном Тироле на ее рыдания обратил внимание полицейский патруль и потребовал от отца документы. Ни он, ни мать не проронили потом ни слова до самого Гамбурга. А когда приехали домой, она получила такую трепку, что три дня после этого не…

Не думай об этом.

Но она хотела, нет, она должна рискнуть. Сегодня она должна сделать то, что считает правильным. Неважно, что будет завтра.

В животе запорхали бабочки.

Она вспомнила Силаса, его милую улыбку, ямочку на подбородке, уверенную походку. Еще то, как две недели назад он пригласил ее к себе на день рождения. Просто так. Ее, которая ни разу не бывала на настоящей вечеринке.

Она нравилась ему.

С того момента она ощущала нечто, что затмевало все остальные чувства, перекрывало страх любых последствий. Да, она ему нравилась. Точно. И пусть ее посчитают глупой, она знала: эта вечеринка – настоящий шанс для нее.

Мави подслушала, как две ее одноклассницы обсуждают Силаса. Мол, живет он с матерью, в огромной квартире на Рюбенкамп, и вечерами частенько один. Отец их бросил, поэтому матери приходится зарабатывать на жизнь по ночам на Паули[3]. Мави оставалось надеяться, что женщина занималась не тем, о чем она подумала в первую очередь.

Силасу уже исполнилось восемнадцать, он был самым старшим в классе. Он один раз оставался на второй год и теперь учится с ней. Судя по рассказам, его жизнь была невероятно насыщенной, и сама мысль, что она придет к нему, что будет с ним, что он будет ее оберегать, была столь дерзкой, что Мави не решалась вдаваться в подробности.

Он был ей нужен.

Он поможет ей покончить с ее теперешней жизнью, в которой так мало радости и так много боли. Она представила себе, как будет рядом с ним. Даже о совместной жизни подумала, когда-нибудь в будущем. Он не причинит ей боли. Ни ей, ни их детям.

Подарок для него она купила на деньги, которые сэкономила на еде. Целых десять дней она отказывалась от школьных обедов. Итого получилось пятнадцать евро, о которых родители ничего не знали. Она пронесла подарок в свою комнату, а подарочную бумагу нашла в вещах матери и обрезала ее ровнехонько по перфорации, чтобы не было заметно, что чего-то не хватает. Она чувствовала тревогу. Тревогу и опасность. Мать не любила, когда рылись в ее вещах.

Мави казалось, что она правильно поступает. Словно бы приглашение Силаса зажгло в ее жизни огонек. Она понимала, что из него может разгореться пламя. И пусть.

Но сначала она пойдет на вечеринку. До Рюбенкампа пешком идти было больше часа. К тому времени все, возможно, уже бы закончилось. Поэтому она придумала гораздо лучший способ.

Она сидела под сенью кустов, внимательно следя за происходящим вокруг. Висела полная луна. Легкий ветер гладил ее по волосам, было тепло, хотя пошел одиннадцатый час. Ей пришлось ждать допоздна, чтобы удостовериться, что родители спят и уже точно не придут проверить дочь. Они так о ней заботились. До сих пор.

В какой-то момент она встала и побежала к воротам. Пройти через них обычным способом она не могла из-за камеры, пришлось обходить. Но с ее ловкостью залезть на стену и соскользнуть снаружи по столбу с дорожным знаком ничего не стоило.

В окнах соседей темно. Нет, они не расположены близко к окнам Науэнштайнов. Но если кто-нибудь увидит ее сейчас здесь, то сразу позвонит в полицию, и эффект будет ровно таким, как если бы ее выдали прямо отцу.

Она удалялась от дома. Первые метры еще на цыпочках, но с каждым следующим шагом все более уверенно, пока не перешла на бег и окончательно не оказалась вне зоны слышимости соседей. Миновав Высшую школу музыки и театра, она засмеялась, громко засмеялась. Она побежала быстрее, теплый ветер обдувал лицо, на автобусной остановке стоял пристегнутый замком велосипед. Никто не должен был знать, что это ее велосипед. Никто не мог этого знать. Она когда-то нашла его и на сдачу от подарка Силасу купила кодовый замок, рваные короткие шорты и черный облегающий топ на бретельках. Положила вещи в неприметный пластиковый мешок и привязала к велосипеду. Теперь она их вытащила, сняла с себя тренировочные штаны и надела шорты. Голые ноги сияли в свете луны. Следом надела верх. Он действительно был узким, но все же закрывал след от ожога на спине. Мави довольно себя оглядела. Стройная фигура, хорошие пропорции. Этот наряд, который никогда бы не одобрили родители, произведет на вечеринке настоящий фурор. Даже примерка в KiK на Баумайстерштрассе стала определенным событием. Как будто ей из зеркала подмигнул совсем незнакомый человек. Девочка, которая сама решала. Девочка, у которой было будущее. Но сегодня вечером она пойдет, нет? Должна пойти намного дальше.

Она вскочила на велосипед и нажала на педали. Быстро промчалась мимо собачьей лужайки. Длинные каштановые волосы, завязанные на затылке в конский хвост, колыхались по плечам. Справа сверкал Аусенальстер[4]. Мави повысила передачу. По пешеходной дорожке шел один-единственный человек, который следил только за своей собакой. Так или иначе, в этом одеянии ее никто бы не узнал. Дорога вела мимо египетского консульства и уходила резко вправо, через Альстер, затем поворачивала налево на улицу с велосипедным движением.