В первой половине XIX в. «тема Русской угрозы обсуждалась на страницах французской печати ничуть не реже, чем необходимость союза с Россией. Россия имела в Европе репутацию «державы, захватнической по самой своей природе»», — отмечал Меттерних в 1827 г.¹²¹². «Чего только не сможет предпринять государь-завоеватель, встав во главе этих отважных людей, которым не страшна никакая опасность?… Кто сможет противостоять их напору», — писал Ancelot в 1838 г. «В 1830-е годы в республиканской и — отчасти — правительственной прессе общим местом стала мысль о том, что российский император готовит «крестовый поход» против западной цивилизации и намеревается принести на Запад «цивилизацию сабли и дубины» (по определению газеты «National»), что единственное призвание России — война и что «грубый, воинственный отсталый Север, движимый инстинктивной потребностью, обрушится всей своей мощью на цивилизованный мир и навяжет ему свои законы» — Revue du Nord, 1838 г. «Россию изображали «Дамокловым мечом, подвешенным над головами всех европейских государей, нацией варваров, готовых покорить и поглотить половину земного шара»» — Wiegel¹²¹³. Призыв «не допустить до Европы дикие орды с Севера… Защитить права европейских народов» звучал в 1830 г. в манифесте польского сейма¹²¹⁴.

Не случайно западные историки XIX века, отмечает С. Кара-Мурза, назвали Карла I, «очистившего» Центральную Европу от славян, главной фигурой истории Запада — выше Цезаря и Александра Македонского и даже выше христианских героев. Когда Наполеон готовил поход на Россию, его назвали «воскресшим Карлом». В 30-40-е годы XIX века в Европе считали неизбежным «крестовый поход» Запада против «восточного тирана»¹²¹⁵.

А. Пушкин в те годы писал:

В 1830 г. Пушкин утверждал: «озлобленная Европа покамест нападает на Россию не оружием, но ежедневно бешеной клеветой»¹²¹⁶. То же восприятие Европы сквозит в строках Ф. Тютчева:

Не пройдет и века, когда клеветы уже покажется недостаточно. К началу XX века европейцы уже пару столетий пугали друг друга угрозой с Востока, а русские все никак не шли и не шли. Однако угроза с Востока верно служила оправданием любого насилия, агрессии (экономической, военной, политической…) Запада против России. Все, кто громче всего кричал об угрозе — Черчилль, Клемансо, Чемберлен, Папен, Вильгельм II, Пилсудский, Гитлер и т. д. — были и главными идеологами, и организаторами всех агрессивных войн против России. Любая война должна получить легитимность по крайней мере в глазах своего народа. Так, «в 1866 и даже в 1870 годах князь Бисмарк сумел добиться того, что клеймо инициатора войны оказалось припечатанным к его противникам. В этом мире важно не быть, а казаться. Еще греки это знали: образы, представления, а не реалии правят миром», — писал Бюлов в своих мемуарах¹²¹⁷. Следуя этому принципу, накануне Первой мировой Бетман утверждал: «Настоятельной необходимостью является, чтобы ответственность за возможное распространение конфликта на непосредственно заинтересованные державы пала при всех обстоятельствах на Россию…»¹²¹⁸. Для Вильгельма II, отмечает Макдоно, свалить все на русского царя стало политическим императивом¹²¹⁹. После Первой мировой на смену славянской угрозе пришла новая угроза — «мировой революции», вся вина при всех обстоятельствах должна была пасть на Сталина и большевиков.