Такую чушь я несла не раз. И остальные — тоже. Все знали, что одно неверное слово — и можно попрощаться с нашей любимой Сирией.

По правде сказать, я никогда не становилась ни на одну из сторон. Я встречала много хороших и плохих людей по обе стороны гражданского конфликта.

Так как и я, и Кристина жили в Сирии и до войны, то у нас было довольно много друзей вне Дамаска. Несмотря на войну, сообщение по стране не нарушилось. Автобусы ходили регулярно. Люди могли навещать родных и друзей. Мы тоже неоднократно пересекали страну, чтобы встретиться с друзьями. Это было нормально. Вопрос с документами мы решали просто: на блокпостах государственной армии показывали мой русский паспорт, а на блокпостах повстанцев — Кристинин польский. Иногда мы их путали, но это было не страшно: простые солдаты редко когда знали латиницу, и им приходилось верить нам на слово.

Нас везде принимали. Мы жили по принципу «мир, дружба, жвачка». То есть общались со всеми, расспрашивали их о жизни и войне, а потом фотографировались на память. Нам было интересно узнать людей по обе стороны. Мы очень много беседовали с сирийцами, но мало что видели.

Я не знаю, почему началась эта война. Я слишком необразованная и не разбираюсь в политике. Но я ненавижу ее всем сердцем. Она забрала мою прежнюю жизнь.

Я думала, что с войной моя жизнь не изменится. Это было наивно.

Война сожгла мою кактусовую рощу, в которой я бегала. Не стало нашего клуба айкидо на площади Мейсат. Не судьба была мне с ребятами поесть сэндвичей с картошкой после тренировки. А ведь в той счастливой беззаботной жизни я постоянно жаловалась!

Теперь я не могла встретиться со всеми друзьями из спортивного клуба одновременно. Они разделились на два лагеря по религиозно-политическому принципу и ненавидели противоположный всей душой. Раньше мы занимались каждый день, все всех знали как облупленных. Сколько шуток и ссор мы оставили на татами — не пересчитать. А сколько связок потянули!

Кто-то уехал, кто-то ушел сражаться по разные стороны баррикад и теперь при встрече, верно, должен был открыть огонь. Как учитель Ибрагим, например. Он всегда был ласков со мной. Я рассчитывала на встречу с ним, я мечтала, как мы будем сидеть в кафе, пить холодный чай и вспоминать нашего японского сенсея. Но когда я приехала в Сирию в свой выпускной год, то получила лишь холодное сообщение: он просто ушел на войну.

Женская группа тоже развалилась. Причина оказалась невероятная, и я могла только биться головой о стену от бессилия — теперь сунниткам нельзя общаться с алавитками. Переубедить их было невозможно, все обвиняли вторую сторону. А раньше мы дружили…