В. Молотов, Л. Каганович, И. Бенедиктов и те, кто публикует ныне их воспоминания, пытаются доказать, что «система» была хороша, поскольку выдержала войну[349]. Но они избегают вопросы: какое место занимала эта «система» в ряду геополитических, экономических, морально-психологических и иных факторов победы; не была ли она в большей степени антиисточником, чем источником победы; как соотносятся добро и зло в деятельности Сталина и его группы. Мы полагаем, что главной силой, которая не только возместила громадный ущерб, нанесенный сталинизмом, но и преодолела внешнего врага, был народный энтузиазм, стократ усиленный угрозой порабощения. На чудовищные поражения и гибель армий, потерю городов и сел, республик и областей, на истерику командования народ ответил невиданным в истории единением и волей к победе. С. Ахромеев и другие авторы выводят агрессию, как и «максимальную мобилизацию сил» для ее отражения лишь из «военно-политического и географического положения» СССР[350], требуют отказаться от «упрощенной» критики «системы» и показать, «в чем конкретно» она «проявила себя отрицательно», а в чем «без нее нельзя было обойтись»[351]. Несомненно, сверхцентрализация, сверхжестокость, свойственные сталинизму, в какие-то моменты войны, в каких-то пределах способствовали победе. Но означает ли это, что рациональное в «системе» преобладало, что деспотия или ее отдельные элементы были необходимым условием победы?

Новая казенная пропаганда, как правило, обходит сталинизм молчанием, его критику фактически заглушают шумные нападки на марксизм-ленинизм. Некоторые представители новой власти подчас признают «достоинства» Сталина. Умолчание, даже восхваление Сталина и его режима свойственно таким многим документам и газетам партий, объявившим себя преемницами КПСС[352]. «Правда» с конца 1992 г. помещает, мягко выражаясь, далеко не критические материалы о Сталине. Отдельные политики и публицисты заняли открыто апологетические позиции, бездумно эксплуатируя не изжитые еще заблуждения. Однако, приобретая некий тактический успех, они проигрывают стратегически. Пренебрегая истиной, они отрываются от основной части населения, которая не приемлет Сталина и его наследие. Ряд ученых пытается оправдать сталинизм как неизбежный этап исторического развития. И. Яковенко предпринял в этой связи культурологический анализ. Но рассмотрение сталинизма лишь в таких узких рамках не позволило правильно показать его суть. Стре-мясь вырваться из привычных схем, часто на самом деле порочных, автор рассматривает явление лишь на фоне «перехода от жестких теоцентристских обществ через идеократическое к секулярным». Но можно ли отнести царскую Россию к первым, а СССР — ко вторым? Был ли сталинизм «политической властью идеологии»? Можно ли сводить многообразие социального развития России и всего мира начала XX в. к освобождению от церковной опеки? Является ли идеократия частным случаем теократии? К сожалению, нестрогость понятий, неумное злоупотребление иностранными словами характеризуют всю рецензируемую работу и многие ей подобные.