По свидетельству самого Набокова, «стихотворение, опубликованное в журнале под псевдонимом “Василий Шишков”, было написано с целью поймать в ловушку почтенного критика (Г. Адамович, Последние новости), который автоматически выражал недовольство по поводу всего, что я писал. Уловка удалась: в своем недельном отчете он с таким красноречивым энтузиазмом приветствовал появление “таинственного нового поэта”, что я не мог удержаться от того, чтобы продлить шутку, описав мои встречи с несуществующим Шишковым в рассказе, в котором, среди прочего изюма, был критический разбор самого стихотворения и похвал Адамовича»
Рассказ Набокова «Василий Шишков» появился вскоре в «Последних новостях» (Последние новости. 1939. 12 сентября. 6742. С. 3). Адамович отозвался на него в «Литературных заметках», заодно еще раз положительно высказавшись о стихотворении «Поэты»: «В. Сирин рассказал недавно в большом фельетоне о Василии Шишкове. Рассказ исключительно интересен, и образ этого русского Рембо, сбежавшего от литературы в Африку, необычаен. Каюсь, у меня даже возникло подозрение: не сочинил ли все это Сирин, не выдумал ли он начисто и Василия Шишкова, и его стихи? Правда, стихи самого Сирина – совсем в другом роде. Но если вообще можно сочинить что-либо за иное сознание, на чужие, интуитивно найденные темы, то для Сирина, при его даровании и изобретательности, это допустимо вдвойне. В пародиях и подделках вдохновение иногда разгуливается вовсю и даже забывает об игре, как актер, вошедший в роль. А литературных прецедентов – сколько угодно. Еще совсем недавно покойный Ходасевич “выдумал” некоего Травникова, современника Жуковского и Батюшкова, составил его биографию и читал вслух его стихи…
Признаю, что предполагать такую же причудливую мистификацию со стороны Сирина пока нет оснований. Было бы очень жаль, если бы беглец Шишков оказался “существом метафизическим”: было бы большой отрадой узнать другие его сочинения и убедиться, что умолк он не окончательно» (Последние новости. 1939. 22 сентября. 6752. С. 3).
Набоков по-своему оценил этот отклик и спустя четверть века вспоминал его с удовлетворением: «Адамович <…> в своем следующем эссе объяснил все тем, что я “достаточно искусный пародист, чтобы подражать гению”. Я горячо желаю, чтобы все критики были бы столь же великодушными, как он»