В ноябре 1941 г. Гитлеру уже должно было быть ясно, что впервые в его военной карьере последующая акция не завершилась успехом. Будучи пока еще далек от того, чтобы отказаться от своей первоначальной грубой колониальной пропаганды в пользу более конкретных планов, он был вынужден сохранять ее в неизменной форме как стимул для еще одной военной кампании. По собственному очевидному мнению Гитлера, антибольшевистского крестового похода было недостаточно, чтобы оправдать жертвы, которые требовались от германского солдата. Гитлер никогда не предлагал немцам национал-социалистических программ, которые не содержали бы материальной приманки. И теперь, даже больше, чем ранее, этот крестовый поход против большевизма должен был выглядеть привлекательным за счет обещаний повысить жизненный уровень нации, причем повысить его за счет побежденных; при помощи обещаний земли и трофеев, захваченных у славян и евреев. Гитлер так и не смог отказаться от этой политики. Это была паутина, в плен которой он попал окончательно. Примечательно то, что даже в 1945 г. лидеры партии не могли предложить обществу перспективу какого-нибудь почетного мира на Востоке, а только ту же, что и раньше, смесь германского Lebensraum (жизненное пространство. — Пер.), простирающегося до Буга (Западного или Южного), до Днепра или до Волги — в зависимости от вкуса.

Позади этого ухода от реалий, который должен был стоить — по самым сдержанным оценкам — от пятнадцати до семнадцати миллионов жизней (далее редакция будет приводить новейшие (на 2010 г.) сведения о потерях сторон из источника: Россия и СССР в войнах ХХ века. Книга потерь / Г. Ф. Кривошеев, П. Д. Буриков и др. В данном случае цифра, приведенная автором, чрезвычайно занижена. — Ред.), таится загадка не одного человека, а целой нации. Все исторические исследования, которые оценивают эту катастрофу в рамках одной политики силы или, что еще хуже, партийной политики внутри политики силы, — это самообман. Во многом здесь вина диктатуры и демагогии (жизни по двойным стандартам), которая ведется под ней, но одни лишь они не могли породить всех зол. Никто не может объяснить самоуверенностью одной личности величайшую из всех войн, войну, спланированную для политического уничтожения самого многочисленного народа в Европе и сведения его лучших территорий до уровня колоний, населяемых другим народом. Как же так случилось, что германские генералы, а генералы — это обычно те люди, которые меньше всего желают войны, — вместе с германским кабинетом министров, государственной службой, капитанами индустрии, партийными лидерами и экономическими экспертами — не подали ни одного голоса открытого протеста? (Протестов не было и в 1914 г. — тогда у Вильгельма II были очень похожие планы. — Ред.)