Несомненно, проблемы левых носили в первую очередь объективный характер. Однако нетрудно догадаться, что, даже сталкиваясь с обстоятельствами, которые очевидно сильнее нас, мы можем достигать разных результатов и приходить к разным итогам. И даже если эти итоги в любом случае оказываются для нас неблагоприятными, масштаб поражения и его последствия могут быть совершенно разными.

Три десятилетия выработали среди левых специфическую культуру и психологию, когда, с одной стороны, почти отсутствует вера в возможность масштабных политических успехов (а когда такие успехи вдруг случаются, левые оказываются совершенно не готовы их использовать), а с другой стороны, место реалистических программ изменения общества и экономики занимают красивые утопии. Сочетание высокоморального утопизма с абсолютно приземленным прагматизмом даже не «малых дел», а мелких сиюминутных выигрышей предопределило фатальную невозможность какой-либо стратегии. Ведь стратегия — это представление о том, как увязать тактические текущие дела со среднесрочными и долгосрочными задачами, как прийти к определенному и вполне реальному, но значимому и масштабному результату. Вера в утопию может поддерживать энтузиазм, но не может дать стратегических ориентиров. Более того, она помогает эмоционально справиться с ситуацией, когда невозможно объяснить политический и конкретно-социальный смысл своих собственных действий — ибо такого смысла, скорее всего, нет вообще.

Левые политики, публицисты и активисты все больше разделялись на несколько групп, в равной степени бесполезных с точки зрения перспектив реальных общественных преобразований. Одна группа заменила классовую политику политкорректными заклинаниями о правах всевозможных меньшинств, что вполне соответствовало логике и требованиям неолиберального капитализма, фрагментирующего общество. Другая, продолжая клясться в верности рабочему классу, заменила политику ролевыми играми, пытаясь убедить себя, будто с 1917 года в мире ничего не изменилось. А поскольку их воображаемый рабочий класс уже не имел ничего общего с реальными трудящимися, живущими в новых (не всегда лучших, но иных) условиях, то каждый очередной раунд этой игры все больше отдалял их от реальности. Наконец, третья группа перестала даже претендовать на участие в политике, замкнувшись в сфере культуры. Она построила себе такую же «башню из слоновой кости», как и эстеты начала XX века, не желавшие иметь ничего общего ни с буржуазной пошлостью, ни с пролетарской грубостью, только на сей раз башня оказалась украшена радикальными лозунгами и даже иногда декорирована красными флагами.