В это же примерно время появилась еще одна заметная и ныне не устаревшая работа — статья Конрада Эйкена. Сравнивая Фолкнера с Бальзаком, Эйкен настаивал, что никто ныне в Америке не владеет романом как формой в такой степени, как этот, на вид совершенно бесформенный, писатель. «Его достижения в этой области, несомненно, вызвали бы интерес и уважение самого Генри Джеймса». Параллель, в глазах самого Фолкнера, опять-таки сомнительная; впрочем, как мастера Генри Джеймса он ценил высоко.

Кажется, мы отклонились, так что поспешим вернуться к «Деревушке». Итак, пресса оправдывала самые радужные ожидания. Ральф Томпсон, еще вчера сквозь зубы писавший о «Диких пальмах», заявил, что в «Деревушке» Фолкнер превзошел самого себя. Малкольм Каули счел ее лучшей книгой автора со времен «Святилища» (удивительно все же, до чего публичный успех способен воздействовать даже на умы вполне независимые). Наконец, рецензент «Тайма» уподобил Фолкнера Шекспиру. Но все это, даже статья Каули, — эпитеты, реклама.

А что сказано было тогда, сразу по появлении, о «Деревушке» по существу? Ничего не было сказано. На этот счет простодушное признание содержится в том же «Тайме»: «Книга, конечно, замечательная, но о чем она, ведомо только богу и, не исключено, Уильяму Фолкнеру».

А между тем в этом романе автор, сохраняя, естественно, выработанный почерк, уделяя по-прежнему внимание и фону, и символике, гораздо отчетливее, чем прежде, заявил о себе как романист социальный. Он налаживает смысловые связи, ищет исторические мотивировки, фиксирует события во времени, вглядывается в лица людей при свете конкретной жизненной действительности.

Как-то Фолкнер весьма уничижительно отозвался о Золя, заметив, что тот жертвует правдой переживания, суверенностью внутренней жизни в угоду достоверности факта. А что такое факт? — всего лишь обманчивая видимость, уловка, позволяющая уйти от поисков истины. «Истина же, — говорил писатель, — это добро и справедливость, некий закон, нарушая который, не находишь себе ночью покоя, мучаешься, что сделал то, чего делать было нельзя, и ты сам знаешь, что нельзя. Вот что такое в моем представлении истина, факт не имеет к ней ни малейшего отношения. Факт вообще особого значения не имеет, он зависит от правил, от обстоятельств, от всевозможных вещей, например от температуры воздуха или экономики, но истина постоянна…»

Это кардинальная фолкнеровская идея, он, конечно, верен ей и в «Деревушке». И все-таки «факт» тут, кажется, вырастает в цене. Во всяком случае, автор счел нужным специально уведомить редактора: «События четвертой книги романа протекают примерно в 1890 году. То есть Гражданская война кончилась 25 лет назад. А мне помнится, что в рукописи я отодвинул ее на сорок лет. Убедительно прошу внести соответствующие исправления».