Великая английская революция 1640–1660 началась с кровавой гражданской войны между королем и парламентом, сопровождалась цареубийством 1649-го, провозглашением республики и завершилась реакционным откатом в протекторат (диктатуру) Кромвеля. Но что осталось от нее, этой революции, в истории, в сухом, так сказать, остатке, кроме, конечно, тысяч и тысяч поломанных жизней? Осталась, одним словом, после всех этих ужасов до-говороспособность британских элит, которые уже в 1688 году примирились на идее конституционной монархии. И не в том лишь дело, что оказался этот компромисс единственной формой монархического правления, пережившей столетия, но и в том, что стал он единственно возможным коконом, в котором могла созреть демократия. Без него Европа не была бы тем, чем она стала.

Великая французская революция 1789–1815 началась формально, конечно, со штурма Бастилии и провозглашения Свободы, Равенства и Братства, но на самом деле — с цареубийства, сопровождалась кровавым якобинским террором и завершилась опять-таки откатом в диктатуру — на этот раз Бонапарта. Но что в сухом остатке? Французские элиты не сумели, в отличие от британских, найти общий язык на протяжении полувека (так же, заметим в скобках, как впоследствии, опять-таки в отличие он британцев, не примирились они сразу с крушением своей империи; увы, умом французов, как известно, не понять). Но от крестьянской собственности на землю, завещанной им революцией наряду с Кодексом Наполеона, не отказались. Более того, именно эти нововведения и стали социальным и правовым фундаментом, без которого Европа опять-таки не стала бы Европой.

Но ведь, присмотритесь, и с революцией 1991-го происходило все примерно так же, как и с ее предшественницами. Несмотря даже на то, что у нас все было несопоставимо сложнее (сказалась вековая запоздалость): политическая революция переплелась с социальной и антиимперской. То, что у предшественниц растянулось на столетия, сжалось у нас в один неразъемный узел. После десятилетий за железным занавесом, о котором те и понятия не имели, России предстояло открыться миру; после тотального огосударствления экономики — перейти к свободному рынку; после автаркии-к встраиванию в мировое хозяйство; после беспощадной конфронтации с Западом-слиться, говоря словами Чаадаева, в «великой семье европейской». Короче, России — единственной из всей плеяды посткоммунистических стран, образовавшихся на развалинах империи, — предстоял в 1991 году ТРОЙНОЙ переход: от Госплана к рыночному хозяйству, от однопартийной диктатуры к разделению властей и от империи к федерации.