Генерал слез с коня около покосившегося, с кружевной резьбой, крылечка, озаренного со стороны улицы догорающими стропилами; у крыльца уткнулся немец, будто рассматривая что-то под землею, болотную шинель его уже заносило снегом. Генерал вошел в избу и потопал смерзшимися сапогами: женщина в темном платке, с бледным, измятым лицом, бессмысленно глядела на него, тихо причитывая…

– А ну-ка – самоварчик, – сказал он, сбросил бурку на лавку, стащил меховую бекешу и сел под божницу, потирая опухшие от мороза руки. – А хорошо бы и баньку истопить…

Женщина мелко закивала и, уйдя за перегородку, кажется, зажала себе рот, чтобы громко не закричать.

С мороза в избу входили командиры, все довольные, бойко вытягивались, весело отвечали. Генерал нет-нет да и прикладывал ладони к пылавшим щекам с отросшей щетиной, – ему казалось, что лицо от тепла расширяется, как баллон. А генерал следил за своей внешностью. «Вот черт, придется выспаться разок за семь дней…»

Самовар внес высокий паренек – лицо его было в лиловых глянцевитых рубцах, карие глаза мягко посмеивались, когда, сдунув пепел, он поставил самовар и начал наливать в чайник.

– Это мать, что ли, ваша? Чего она так дурно воет?

– Все еще опомниться не может, – бойко ответил паренек. – Немцы уж очень нервные, – у нее крик-то ихний в ушах стоит.

– Немцы ли нервные, русские ли нервные, – без усмешки сказал генерал, обжигая пальцы о стакан. – А много ли в деревне вас – беглых военнопленных?

Пятнистый паренек опустил голову, опустил руки, сдерживаясь, незаметно вздохнул.

– Мы не виноваты, товарищ генерал-майор. Очутились мы позади немцев – между первым их и вторым эшелоном – как раз одиннадцатого сентября… Ну вот, и рассеялись…

– Инициативы индивидуальной у вас, бойцов, не нашлось – пробиваться с оружием?.. Стыдно… (У паренька затряслась рука, прижатая к бедру.) Ну, иди, топи баню, утром поговорим.

Утром генерал, помывшийся в баньке, выспавшийся, выбритый и опять красивый, вышел на крыльцо. С тепла дыхание перехватило морозом. У крыльца, где сквозь чистый снег проступали алые пятна и немцы уже были убраны, стоял давешний пятнистый паренек и с ним шесть человек – на вид всем по восемнадцати, девятнадцати лет. Они сейчас же вытянулись.

– Ага, воинство! – сказал генерал, подходя к ним. – Беглые военнопленные? Ну что, ответственности испугались? Красная Армия, значит, не на Урале. Красная Армия сама к вам пришла… Так как же вы расцениваете ваш поступок, – сложили оружие перед врагом! Согласны ему воду возить, канониры чистить?

И он принялся их ругать обидными выражениями. Пареньки молчали, лишь у одного глаза затуманились слезой, у другого между бровей легла упрямая морщина. Одеты все были худо, плохо – в старые бараньи полушубки, в короткие куртки, на одном – ватная женская кацавейка.