— Капитан, — прохрипел я, повышая бригадира охраны до военного чина. — Может, снимете цепи? Худо мне совсем…

— Цепи снять? Нет уж, парень, до рудника терпи, там и снимут. Лучше скажи — кто тебя так отделал, мы с ним сами разберемся…

— Не помню, — еле-еле пробормотал я. — Ты, капитан, лучше бы цепи приказал снять. Может, у меня рука сломана, ребра… Помру ведь…

— Старшой, а может, снимем железки? — заступился кто-то. — Куда он денется?

— Куда денется? — переспросил командир. — Ты не слышал, что о нем бургомистр сказал? Наемник это. Опасен, мол, как боевой пёс!

— А что бургомистр? Бургомистр — крыса городская, всего боится, — хохотнул «добрый» охранник. — Увидел, как наемник кому-нибудь в морду дал, ссыт от страха. Мало мы солдат перетаскали? Еще и не таких обламывали. В цепях оставить — корми его всю дорогу да приглядывай, чтобы свои же пасть не порвали. Хрен знает, может, он чью-то невесту перед свадьбой поимел? Или сестрицу любимую обрюхатил?

— Невесту, сестру… Эх, парень, — вздохнул старший охранник. — Ты не помнишь, что бургомистр сказал? Этот бычок — двадцать лет был наемником.

— И чаво?

— Чаво-чаво — бычьего! — окрысился бригадир. Потом, сменив гнев на милость, объяснил: — Я всяких псов войны видел — год-два отслужат, редко три. Пять лет — герой, жопа с дырой, но либо в золоте-серебре купается, либо калека увечный. Двадцать лет… Ты посмотри, сколько шрамов, а все на месте — и руки, и ноги… Кто знает, что выкинет, если цепи с него снять. Один всех положит и не поморщится, а нам отвечай. А тут за каждого талеры отданы. Так что, — заключил бригадир, — в оковах-то оно надежней. Уж лучше пусть один сдохнет, чем весь товар нам попортит. На стоянках его вытаскивать будем, а в пути за клеткой смотри. Ладно, давай кормить бычков.

Цепи мешали, но я поел, умудрившись держать еду скованными руками. Для узников (или кто мы сейчас?) разносолов не полагалось. Но черный сухарь вместе с луковицей и кружка воды — лучше, чем ничего. Потом, постаравшись забыть о боли во всем теле и мокрую одежду, исхитрился заснуть. Когда нет других лекарств, лучшее снадобье — это сон на свежем воздухе. Октябрь — не самый теплый месяц, но все-таки не декабрь и не январь.

После завтрака (сухарь без луковицы, кружка воды) меня забросили в клетку, чему я был только рад — на дощатом полу теплее. Сверху и сбоку нашу тюрьму прикрыли парусиной. И хотя в ней зияли дыры, от ветра она защищала. Приковывать не стали, и я, хотя и с трудом, мог шевелиться.

Я рассчитывал, что худо-бедно вздремну, но тут мой мучитель напомнил о себе. Видимо, ждал моего возвращения, чтобы продолжить экзекуцию. Я же от слабости был не в силах не то что сопротивляться, но и говорить.