Когда через два часа, наученный горьким опытом и Мореттой, Шелихов осторожно стучится в дверь моего салон-вагона, мне остается только изумленно вздыхать: какого черта ни один историк нигде не упоминал, что великий князь Владимир был гений педагогики?! Да и не только педагогики! Программа так хороша, что у меня сперва закрадывается смутное подозрение об участии в ее разработке кого-то из современников. Но на каждую новую мысль следует тщательно разработанное пояснение: зачем это делать и как осуществлять. Современник такого писать бы не стал: для него это само собой разумеется. А дядюшка, значит, сам до всего допер?! Малатца! Жжот!..
Шелихов бодро рапортует, что через пять минут мы прибываем в Бологое, где нас уже ожидает прием и манифестация верноподданного населения. Придется бросить дела и выйти поприветствовать…
…Бологое вызвало смутное воспоминание о старом, еще из того времени анекдоте: «Бывал я в Бологом-с, господа. Дыра страшнейшая!» Прав был поручик Ржевский — дыра. Ну да ладно: до Москвы больше остановок не будет. Так в Первопрестольную с ветерком и влетим…
…Влетели. Наш поезд тихо втягивается в Николаевский вокзал. Моретта с любопытством смотрит в окно — Москвы она еще не видала. Интересно, что она ожидает узреть из окна поезда?
На перроне — оркестр и почетный караул 12-го гренадерского Астраханского его величества полка (шеф полка — император Александр III). Нас встречает смутно знакомый по немногим балам и приемам и прекрасно знакомый по произведениям Акунина московский генерал-губернатор князь Владимир Андреевич Долгоруков[223]. Стараясь не показать своего изумления, я разглядываю пожилого человека, неловко стоящего на подагрических ногах. Сходство с персонажем романов столь велико, что я невольно ищу глазами в свите «Володьки» чиновника для особых поручений Фандорина. Волшебная сила искусства!
Кроме Долгорукова здесь присутствует и мой новый начальник Бреверн де Лагарди[224]. Великий полководец, однако! В свое время здоровый, румяный кавалергард глянулся здоровому, румяному Николаю Павловичу, и все — карьера сделана! Так и отслужил свои пятьдесят восемь лет весь в боевых гвардейских парадах и рискованной дворцовой службе. Александр, тля, Македонский! Смешно, но ведь я-то больше его в войнах поучаствовал, пороху и кровушки понюхал, а он теперь меня воевать учить будет… Или не будет? Раз столько времени при царствующих особах да на командных должностях обтирался, должен ситуацию видеть почище любого шахматиста. Наверняка он с меня пылинки сдувать начнет. Глядишь, еще и мои идеи в жизнь претворять станет…