Чеглок наконец справляется с собственным голосом.
— Мицар был
— От него едва осталось достаточно, чтобы наскрести на раба. Мы его подобрали на поле боя и усилили его раны: отняли конечности, глаза, язык. Виртуализовали его и сломали, сделали субвиртом, этого великого воина-тельпа! Мы превратили его в марионетку, а потом отнесли обратно, чтобы его нашли среди мертвых и умирающих, и рядом с ним — меня. Так я проник в Содружество, в саму Коллегию. Под маской Мицара я был невидим даже среди Невидимых.
— Нормал в шкуре мьюта.
Святой Христофор ухмыляется:
— Так что видишь, я тебе правду говорил, когда настаивал, что я не предатель. Плюрибусу Унуму я всегда был верен.
— Как же тебя зовут? Ведь не святой Христофор…
— Мое настоящее имя тебе ничего не скажет, и ничего нет постыдного в том, чтобы носить имя великого святого. Как и он, я многим пожертвовал ради служения Богу, и с радостью.
На Чеглока наваливается глубокая опустошенность.
— И сейчас вы будете меня пытать? Убьете? Превратите в марионетку, как беднягу Мицара?
— А, так теперь он уже «бедняга Мицар»? — смеется святой Христофор. — Ты и так уже был нашей марионеткой, Чеглок. Ты таким родился.
— Врешь.
— Вру? Скоро увидим!
Нормал делает жест рукой, и зеркало перед Чеглоком становится прозрачным, открывая комнату с белыми стенами, и там в дюймах над полом плавают в воздухе четыре белые статуи, каждая из которых изображает одну из рас мьютов… но Чеглок сразу понимает, что это вовсе не статуи. Вокруг недвижных фигур суетятся с полдюжины нормалов в громоздких белых костюмах с прозрачными шлемами.
— Сволочь линялая! — шипит Чеглок, бесполезно борясь с невидимыми путами.
— И это благодарность за соединение с твоей пентадой, как я тебе обещал!
— Что ты с ними сделал?
— Я? Ничего. Это ты принес вирус. Ты их заразил.
— Нет!