Пыль замерла в лучах солнца.
Мгновение?
Вечность.
Они смотрели глаза в глаза: пророчица и… мертвый врач? Пророчица и… монах? Ясновидящая и… кто? Кто он сам? Отчего он помнит то, чего не должен помнить отец-квестарь из обители, каких двенадцать на дюжину, в миру идальго Мануэль де ла Ита, фармациус и отравитель… Кто он? Кем был раньше? Кто сейчас? О Боже, мы так похожи… мы
Блудница Вавилонская!
Они открылись навстречу. Монах и врач, врач и монах, двое, ставшие одним, тень, обретающая плоть, и плоть, отступающая в тень.
Творилось чудо. Новое. Небывалое. Призраки обретали плоть. И виденья Глазуньи открывались людям в богадельне.
Секунда, растянувшаяся на восемь веков.
Девочка на берегу моря.
Девочка во внутреннем дворике. Тонкие губы змеятся полуулыбкой. Взгляд судьбы. Покой и безмятежность. Первая могила в скалах. Вторая. Отец, сидящий у изголовья третьей, последней дочери. Тихо журчит музыка нечеловеческого языка. «Панчатантра». Часть пятая, заключительная: «Безрассудные поступки». Басни про слонов и леопардов. Быков и щеглов. В конце каждой – мораль. Простая, понятная. Камень для фундамента. Опора. Вывод. Выход. Однозначность.
Обреченность на победу.
И наконец – безуспешная попытка коснуться собственного ребенка, которого уже не было здесь…
Всю эту секунду по воздуху плыл, нелепо кувыркаясь, призрак глиняного голема с сердцевиной из золота. А потом вечность оборвалась криком чаек. Эхом – потрясенный вздох. Качнулись статуи святых в нефах, поражены увиденным. Что ж вы раньше молчали, праведники?
Сугроб у алтаря взорвался черным вихрем. Клочьями тьмы отлетел прочь тяжкий плащ. И два взгляда – Матильды и Витольда – сошлись единым копьем, ударив в мертвого врача!