Пришельцы повели Йенса к церкви. Снаружи стояли часовые. Когда они отперли дверь, он почувствовал, что температура внутри более приемлема для людей. Йенс также понял, что Гник использовал церковь в качестве места предварительного заключения для тех, кого задержали в Фиате или близ него.

Сидящие на скамьях люди повернулись, желая получше разглядеть Ларсена, и оживленно загалдели:

— Смотрите, еще один бедолага! За что они его сцапали? Эй, новенький, за что тебя загребли?

— Осставасса сдессь, — приказал один из охранников. У него был настолько чудовищный акцент, что Йенс с трудом понял эти слова.

Затем охранник покинул церковь. Пока дверь закрывалась, Ларсен успел увидеть, как он вместе с напарником вприпрыжку бегут к универмагу, в пекло, считавшееся у них нормальной температурой.

— Так за что же тебя все-таки загребли, а, новичок? — вновь спросила одна из женщин.

Это была разбитная крашеная блондинка почти одного с Йенсом возраста. Наверное, ее можно было бы назвать хорошенькой, если бы не всклокоченные волосы (у самого основания они сохраняли свой естественный темный цвет) и порядком заношенная одежда.

Остальные обитатели церкви имели столь же неряшливый вид. Лица, повернутые к Ларсену, были преимущественно чистыми, но тяжелый запах, почти как в хлеву, говорил о том, что никто из них давно не мылся. Йенс не сомневался, что и от него самого пахнет не лучше. Он тоже почти забыл, как выглядит мыло. Зимой мытье без горячей воды скорее грозило воспалением легких.

— Привет, — поздоровался Йенс. — Ума не приложу, за что меня загребли. Думаю, они и сами не знают. Меня засек один из их патрулей, когда я ехал на велосипеде, и потащил сюда для расспросов. Теперь ящеры почему-то не хотят меня выпускать.

— Поди пойми этих маленьких придурков, — ответила блондинка.

Губы она не красила (может, просто помада кончилась), зато, как будто желая компенсировать одно другим, почти докрасна нарумянила щеки.

Слова блондинки вызвали у «прихожан поневоле» поток брани.

— Я давил бы им костлявые шеи до тех пор, пока их жуткие глаза не повылезают наружу, — сказал мужчина с кудлатой рыжей бородой.

— Засадить бы их в клетку и кормить мухами, — предложила другая женщина, худая, смуглая и седовласая.

— Я бы даже не возражал, если бы наши шарахнули сюда бомбой и оставили от нас мокрое место, но уж зато и от ящеров — тоже, — прибавил коренастый парень с багровым лицом. — Эти чешуйчатые сукины сыны даже не разрешают нам выйти, чтобы раздобыть сигарет.

Ларсен сам мучился от вынужденного никотинового воздержания. Но этот «краснокожий» говорил так, словно готов был простить ящерам что угодно, вплоть до уничтожения Вашингтона, если бы ему дали закурить. Это заставило Йенса поморщиться.