Как только он доберется до надежного места, где его никто не увидит, эта мерзкая планета получит шанс реабилитироваться.

* * *

Когда Мордехай Анелевич шагал с Фридрихом по улицам Лодзи, ему казалось, будто он идет рядом с диким зверем, который обожает закусить человечиной и в любой момент может на него наброситься. Дурацкое сравнение, но что-то в нем было… Он не знал, чем Фридрих занимался во время войны, а также в промежутке между вторжением немцев в Польшу и нападением ящеров на Землю.

Впрочем, Фридриху хватило ума помалкивать о своих прошлых подвигах, хотя им то и дело попадались на пути евреи. Гетто в Лодзи было меньше варшавского, но в нем жило много очень голодных людей. По сравнению с тем, что творилось в нацистском гетто, сейчас здесь царило благоденствие. Но, кроме благоденствия, у них, собственно, ничего и не было.

Анелевич поморщился, увидев на стенах плакаты, с которых на него смотрел Мордехай Хаим Румковский. Некоторые из них были совсем старыми и потрепанными; другие новенькими, словно их повесили только вчера. Румковский был старостой при фашистах и, судя по всему, остался руководить жизнью гетто и при ящерах. «Интересно, как ему это удалось?» — подумал Мордехай.

Фридрих тоже заметил плакаты.

— Типичный Гитлер, только волос и усиков не хватает, — проговорил он, окинув Анелевича хитрым взглядом. — Что ты чувствуешь, глядя на него, Шмуэль?

Даже сейчас, оказавшись среди евреев, он не перестал насмешничать. Анелевич тоже. Впрочем, они переругивались совсем не злобно — скорее как два парня, которые болеют за разные футбольные клубы.

— Меня тошнит, — ответил Мордехай.

Он сказал чистую правду, потому что до войны не поверил бы, что у евреев тоже может появиться собственный Гитлер. Но он решил не показывать Фридриху, насколько ему противно.

— Только Гитлер гораздо уродливее. — С его точки зрения — в прямом и переносном смысле слова.

— Чушь, — заявил Фридрих и весело ткнул еврея локтем в бок.

В последнее время он делал это довольно часто, и Анелевич боялся, что в какой-нибудь неподходящий момент не сумеет сдержаться. Впрочем, пока Фридрих не перегибал палку.

Однако неприятности их все равно поджидали. Неожиданно посреди улицы остановился еврей в тряпичной шляпе и длинном черном пальто и принялся разглядывать Фридриха. Лицо еврея располосовал толстый уродливый шрам, похоже, от пулевого ранения.

Он подошел к Анелевичу и наставил на него палец.

— Ты еврей? — поинтересовался он на идиш.

— Да, я еврей, — ответил ему Мордехай, тоже на идиш.

Он прекрасно понимал причину вопроса. Со своей светло-коричневой бородкой он скорее походил на поляка, а не на стереотипного еврея — человека со смуглой кожей и длинным, крючковатым носом.