Сейчас, и правда, не до разборок.

Какой-то спецназовец целится из бластера. Я жму гашетку в ответ. И плазменный заряд без всякого толку растекается по дымчатой преграде. Вражеский луч гаснет по ту сторону.

– Что за фигня?

Тощий кисло усмехается:

– На уровне – карантин. У всех выходов и лифтов активированы защитные барьеры.

Васька сверлит «гада» в мундире пронзительным взглядом:

– Ты-то чему радуешься?

– Я не радуюсь. Я констатирую.

Васька недоверчиво щурится. Подходит к дымчатой «преграде». Со всей дури лупит по ней. И трясёт ушибленной рукой:

– А-ай!

Я тоже подхожу, щупаю… Под пальцами – холод.

Будто перегородка из толстого стекла. За ней мечутся и орут люди в бронекостюмах, вспыхивают бластеры. А иногда мелькает здоровенный «кулачок»…

До нас звуки почти доходят.

– Мы – в ловушке, – хмуро объясняет тип в мундире, – Из-за вашей самодеятельности. Вам же подавали знаки. Зачем было выпускать метаморфа?

– Да, – кивает Илга и глядит на меня с укором, – Неужели ты не слышал, Лёха?

Я виновато пожимаю плечами. Предупреждать надо, насчёт телепатии.

– Минуточку, – сердито говорит Дима, – По-вашему, мы должны были отдать им пси-матрицу?

– Не им. А мне, – отвечает тощий.

– Однако, – хмурится Капустин, – Илга, мы пошли тебе навстречу. Не стали его дырявить… Но всякая наглость имеет предел.