В голосе мамы не было ни отчаяния, ни грусти, ни страха – опрокидывая в себя бокал за бокалом, она говорила отстраненно, словно робот, сообщающий точное время по телефону.

– Любить? Дочка, я не знаю, что это за чувство. Разве что к деньгам. И то – знала. Сейчас мне на них наплевать. Я – сломалась. Как та кукла, которую мне подарили на семилетие. Тогда я плакала, прижимала к себе ее пластмассовое тельце и считала, что жизнь закончена. А сейчас – мне все равно. Понимаешь, я дошла до заветной цели, а тут – пустота. Что мне деньги, если у меня нет ни одного близкого человека? Вот, посмотри, за эту бутылку я продам и тебя, и себя, и все, что у меня есть. И, что самое страшное, – не пожалею. Ни капельки. Так что не пудри мне мозги – иди к черту. Твои проблемы, его проблемы… – я даже слушать не буду… Делайте, что хотите… А, да, ты хотела совета? Выпей! Истина – в вине… Папа? Не знаю… Может, и любит… Да, как ни странно, ты права – в отличие от меня, он к тебе не равнодушен… Только толку с того? Для него главное – деньги. Нет, вру. Деньги – это тоже ступень. Власть! Вот что его прет. Больше баб, машин, домов… Отказаться от этого он не сможет никогда. Как бы ты его ни просила… Смирись… Найди себе отдушину и забей на все, что не по тебе… Плесни-ка еще немного… Что-то рука не слушается… И… подвинься – сериал начинается… Все, базар окончен, не мешай…

…Тяжело вздохнув, Ольга приподняла ладонь на уровень лица, пошевелила пальцами, прощаясь с той, что подарила ей жизнь, и, выйдя из гостиной, аккуратно прикрыла за собой дверь. Для того чтобы забросить в спортивную сумку заранее собранные вещи, ушло минуты две. Еще три – на поиски ключей от папиного «Мерса». Пробежавшись в последний раз по квартире, совсем недавно отремонтированной после какого-то непонятного взрыва, Кормухина машинально стерла пыль с отцовского ноута, стоящего в его кабинете, потом открыла холодильник, зачем-то оглядела его содержимое и, наконец, поняла, что просто тянет время. Выругавшись вслух, Ольга выбежала в прихожую, подхватила с пола сумку и, заглянув в глазок, потянула на себя тяжелую стальную дверь.

Машина завелась с полоборота. Настроив под себя сиденье и зеркала, девушка еще раз тяжело вздохнула, выглянула наружу через наглухо затонированное боковое стекло и тронула машину с места.

Езда по вечерней Москве на здоровенном лимузине особенного удовольствия не доставляла – в отличие от дорог Англии, здесь царил полный бардак и беспредел. Если бы не правительственные номера и не включенные проблесковые маячки, то подрезали бы наверняка и ее, а так через какие-то сорок пять минут «Мерседес» выбрался на Новорижское шоссе и, набирая скорость, понесся прочь от города.