Черепаха удивленно посмотрела на меня.

— Глаза открой или просто подыши. Не можешь — покричи, тем самым снимешь спазм, который тебя остановил. Это просто. Делай что-нибудь. Попробуй пошевелить хотя бы одним пальцем, потом другим.

— Но я не могу!

— Ты лежишь в старом заброшенном лабиринте, твое тело живет, оно просто временно отказалось тебе подчиняться. Такое иногда происходит в местах, где разлито много энергии. Но ты сможешь двинуться, если захочешь, нужно просто преодолеть оцепенение.

— А… — Я попробовал открыть глаза, но у меня ничего не получилось. — А почему он старый и заброшенный?

Последние слова выдавились у меня изо рта, и я их услышал сам своими ушами. Потом дернулась рука, потом нога, я потянулся вперед и действительно нащупал тело девушки, оно лежало там, где я себе и представлял. Настя стала очень холодной, дыхание отсутствовало, мне показалось, что она умерла.

Сам не понимая, что делаю, я схватил ее за ноги и потянул за собой, извиваясь при этом всем телом, как червяк. Почему-то двигаться мог только так. Встать не получалось, хотя я чувствовал, как понемногу оживает мое тело и все больше сигналов приходит от него.

Двигаться оказалось тяжело, но по мере подключения новых мышц становилось легче.

Все слилось в одну мучительную непрекращающуюся вечность. Я полз, сбивая ноги и срывая кожу с рук, у меня болело все тело, потому что возрождалось все с болью, в голове мысли как метлой из меня вымело, даже самые глупые.

Кажется, плакал, потому что периодически на разбитые в падении губы попадали соленые капли, и от этого все происходящее со мной становилось еще более отвратительным.

Как же глупо! Вся наша жизнь — это движение от одной глупости к другой, и только милосердная смерть приносит нам успокоение.

Не помню, как выполз из арки. Просто в какой-то момент белесая пелена исчезла и мне удалось увидеть и себя, и бездыханное тело Насти. Я подумал о том, что хорошо бы сделать ей искусственное дыхание, и даже наклонился над девушкой, но ничего не получилось.

Потому что одно дело — смотреть, как это делают другие, и совсем другое — оживлять самому. Я просто расплакался, поцеловав холодные синие губы.

Так и сидел, привалившись спиной к камню: на коленях тело девушки, в глазах слезы. Не помню, сколько так просидел — когда плохо, время тянется долго…

Я сидел и прощался с Настей — первой девушкой, с которой испытал нечто, так похожее на любовь. И вот она умерла, а я сижу с ней рядом и ничего не могу сделать, потому что ничего не умею. Она была права, называя меня тупицей. Если бы был умнее, давно бы что-нибудь придумал…