И была почему-то в галошах на босую ногу и в косынке на шее. И все время вплетала в каждую фразу «принимать» в самых неожиданных сочетаниях.

И радио пело голосом солиста ансамбля краснознаменной свистопляски под управлением Александрова:

Пелось это героически, протяжно и бесчувственно одновременно.

А Сашка ходил за Ленкой, весь в пене из ванной, и пытался вставить про череп панцирноголового трофея в коридоре и про то, что вот, слышишь, песня-то про меня, между прочим.

А Ленка вдруг разревелась, закрыв лицо руками и вздрагивая загорелыми лопатками, чего за ней, веселой и разбитной, никогда не водилось.

И говорила сквозь всхлипывания:

— Проснись! Ну куда это годится! Пригласил девушку, а сам… А сам… Проснись!

И Сашка проснулся.

Перед глазами стояли эти вздрагивающие загорелые лопатки. И подумалось, что у Альбы лопатки небось белые-белые… Да! И еще с крылышками. Не спина, а прямо «Олвейз — суперплюс»…

И сон не отпускал. Чувствуя, что уже не спит, Сашка никак не мог разомкнуть веки.

Но боролся и одолел. И первое, что увидел — здоровенный пузырь шампуня. Точнее, пены для ванн. И на нем этикетка с девицей приторно чистой, как полагается, и улыбающейся.

И вдруг улыбка с ожившего лица сползла и брови, сделавшиеся белесыми, а там и белыми, начали сходиться.

— Проснись! — строго сказала она — Альба на этикетке.

И Сашка проснулся вновь и окончательно.

— С возвращением, — сказала Альба и вздохнула.

— Приветик, — сказал Сашка и потянулся за «Мангустом».

— Оставь, — поморщилась белая демонесса. — Сам знаешь, что если бы опасность тебе грозила, то пистолет был бы уже у тебя в руке.

— Слабенький аргумент, — неуверенно ответил Вороненок, но брать оружие не стал. — Чего тебе от меня надо?

— Да все того же. Мне, кстати, можно войти? Могу прямо в ванну к тебе, — и она оскалила свои мелкие острые зубки в улыбке.

— Нет уж, сиди там, — усмехнулся Вороненок, — я на это не повелся, еще когда тебя человеком считал. А уж теперь-то и подавно.