– Десять почти. Так вот, носили, бабушка всё в кладовой у кухни заперла, Рама-Дэв обещал завтра начать класть. И вдруг я вижу, что с ними, с работягами, ещё один ходит – ничего не носит, но по всему этажу шатается и все двери разглядывает, ручки дверные трогает, косяки поглаживает. А когда они закончили, подошел он это ко мне и, ну, деньги дает.
Сол продемонстрировал мне и Ени крохотную телемскую серебряную монету в две марки.
– И спрашивает: мол,
– И что ты ответил?
Сол обиделся.
– Я сказал, что я не я и лошадь не моя, что я никакого Майка не знаю и что я вообще ненормальный, меня в детстве с лестницы уронили.
– Молодец, – серьёзно кивнула Ени. – А он?
– Сказал, что если я все-таки вспомню, где тут "живает" Майк, то он мне даст двадцать марок. И ушёл вместе с работягами.
Мы с Ени переглянулись.
– Спасибо, Сол, – произнес я наконец. – Так держать. Это плохие ребята. Держись от них подальше. И вот… держи, заработал.
Я дал ему большую монету в двадцать телемских марок, так называемого "очкарика" (на реверсе этих монет был изображён носивший при жизни огромные очки телемский политик Юки Оксен, до сих пор весьма популярный в народе).
Соломон ухмыльнулся:
– А в кино всегда показывают, что плохие парни платят лучше хороших парней!
И удалился. В коридоре послышался удаляющийся стук колёс его самоката.
Я потянулся за ладанкой с хрустальным шаром, лежавшей на подоконнике, прямо над моей головой. И едва не выронил её, едва увидел: в прорезях ладанки шар заметно зеленел сквозь нейтральный серый блеск.
Я вскочил, выглядывая в окно. Окно комнаты Ени выходило на козырек, накрывавший и вход в наш подъезд, и запасной выход из Центра занятости. Солнца не было, было пасмурно, но в голубоватом утреннем свете двор был виден вполне отчетливо. В дальнем его конце, у наглухо запертых задних подъездов противоположного дома, выходившего фасадом в переулок Банда-Панда, перебрасывались мячом малолетние беженцы.
Ени, натягивая свитер (в комнате было прохладно), спросила: