В первый день Генка все это толком не рассмотрел. Он очень устал от езды в поезде до Новочеркасска – ехать было долго и скучно, люди вокруг казались совершенно чужими и даже опасными, Генка не привык доверять незнакомцам – и обалдел от первого в своей жизни перелета от Новочеркасска до Сочи на вертолете, который опустился прямо на крышу какого-то здания рядом с территорией больницы. Если честно, ему от одиночества и тоски по дому очень хотелось плакать. Когда высокая женщина в белой форме (Генка такую видел несколько раз на матери Дениса) приветливо поздоровалась, забрала у него пакет с документами, который Генка робко протянул, а потом положила руку на плечо со словами: «Ну, пойдем, Гена», – он хлюпнул носом и поплелся следом, размышляя о том, что, наверное, умрет тут, и все. Почему-то эта мысль засела в голове, как ржавый кривой гвоздь.

Добравшись до комнаты, Генка удивился – женщина сразу же ушла. Мальчишка почему-то испугался, что его заперли, но тут же убедился, что это не так. Он высунулся в коридор – там было пусто, тихо, темновато (уже вечерело). Мальчишка подошел к кровати, посидел, чувствуя, как свинцовеет тело, пробормотал: «Спокойной ночи, мааа…», кое-как разделся и повалился на нее.

Он проспал всю ночь напролет, без сновидений. И, проснувшись, увидел на потолке эти самые косые четырехугольники. А на балконе кто-то ходил и напевал незнакомую песню на полупонятном языке: «Барвиночку алэнькый, стэлыся щэ ныжчэ, мий ридный коханэнькый, прысунь щэ блыжчэ…» Генка на цыпочках прокрался к двери – и отшатнулся: оттуда появился невысокий, но плечистый, кривоногий и мощный седой мужик лет за сорок, с черными усищами и пронзительными голубыми глазками на кирпичного цвета лице. Мужик был в легком белом халате и такой же шапочке, белых брюках и тонких серых туфлях. Что такие халаты носят врачи, Генка отлично знал, но сам вид мужика его напугал. Тот смотрел свирепо, как будто собирался сожрать мальчишку живьем.