Длинными неровными рядами, готической лестницей лачуги спускались к самой воде, и я был готов поклясться, что все они построены из останков драконов, огромных крылатых рептилий — из жести и меди, из кожи и костей. Одни косо опирались друг на друга, словно карточный домик, другие взгромоздились на бочки из-под топлива или перевернутые деревянные поддоны. Вот просто изломанное крыло и треугольник тени под ним, а вот почти целый экземпляр, за вычетом, полагаю, того главного, что давало ему жизнь. Вот дымящийся котел, а рядом — китаец, может быть сам Вунь Ло, и Огастес Сильвер.

Борода его была неимоверной — борода горного скитальца, старателя, вернувшегося после долгих лет на заповедных золотых приисках; и спутанная борода, широкополая фетровая шляпа, восточный халат, блеск тайного знания в глазах, странный гарпун в его правой руке, косая сажень в плечах — все это казалось божественными атрибутами, будто он воплощение Нептуна, только вышедшего из волн, или скитальца Одина, решившего выпить чаю из цветочных лепестков в странном прибрежном бидонвиле. Достаточно было посмотреть на него — и мою нерешительность как рукой сняло. Я вышел, оставив Вунь Ло дремать в кресле; судя по всему, тот обо мне уже и забыл.

На улице было дымно. Тысячи звуков — какофония голосов, взрывов, фейерверков, восточной музыки — смешивались, порождая своего рода гармоничную тишину. Где-то к северо-западу лежала деревушка, построенная из драконьих шкур. И даже если ничего не разузнаю о прибытии Огастеса Сильвера, я хотя бы взгляну собственными глазами на этот бидонвиль. Я протискивался через толпу на Вашингтон-стрит, ничего не видя и не слыша. Вдруг как по волшебству толпа расступилась передо мной, будто Красное море, явив широкий асфальтовый проход. Справа и слева — улыбки, выжидательно застывшие. Потом рукоплескания, ликующие выкрики, звон китайских тарелок, пронзительный свист рожков. И вот из-за угла на безумной скорости курьерского поезда выскочила скалящаяся голова бумажного дракона, раскачиваясь вперед-назад и размахивая гривой всех цветов радуги. Зверь был длиной с полквартала и сделан, такое ощущение, из тысячи слоев тончайшей рисовой бумаги пастельных тонов, сотни листов ее угрожали в любой момент оторваться и растаять в тумане. Управляли им с десяток человек, от которых были видны лишь ноги; сгорбившиеся внутри «пилоты» во всю мочь бежали по мостовой, подбадривая себя выкриками и скандированием, а толпа, вновь сомкнувшись за ними, повалила на восток к Кирни-стрит, и опять стало тихо.