Там, в тесноте и узостях, Хайте было уютнее, чем под чужим небом. Она не знала того, что миряне звали клаустрофобией. А пату и подавно узкие лазейки не смущали, она сжималась и одинаково легко ползала в любую сторону.

Людской шум и топот заставили их затаиться. Пата тихо жевала упругую стенку мешка, налитого водой.

— Ну вот, продырявила. Зачем грызла?.. Дай-ка и мне попить.

Где-то за переборками ожили, зарокотали механизмы. По трубам зажурчали жидкости, широкие воздуховоды шелестели под напором. Махина начала покачиваться.

«Похоже, мы летим, — без страха подумала Хайта. — Ничего, вернемся! Летуны всегда возвращаются на свои базы. Тут уютно. Есть еда, вода. Надо выждать, когда корабль причалит, и выглянуть».

Сытая и усталая, она дремала, когда над головой застучали ногами, потом кусок потолка поднялся, сверху ударил желтый свет, над головой свирепо взревели, загоготали мужчины. Сильные руки схватили Хайту, выдернули на простор, стали вертеть и мять. Вокруг скалились лица — бритые, усатые, — гремели голоса.

— Где ж твое чудище зубастое? Это краса, а не страшилище!

— Пулей с Оком, гришь? Не, тут надо по-хорошему.

— Безбилетница.

— Кротовка, гром в душу! Глянь, как по телу разрисована.

— Отрапортуем принцу: «Во, какая живность завелась!» Надо чаще подметать, а то дьяволы по углам зашуршат…

— Вот кто нашу колбасу сожрал!

Затисканная дюжиной ручищ, Хайта завопила:

— Пата!!

— Ишь, визгливая.

— Его Высочество ей голосок подправит. Петь научит.

Под полом зарычало. Жандармы смолкли, переглядываясь.

— Слыхал?..

Кто-то спустил ремень с плеча и перевел затвор.

Из проема в полу взметнулась пегая розово-серая образина, хамкнула пастью и, как тряпку, швырнула ближнего жандарма вдоль по коридору, сбив его телом с ног еще двоих. Отброшенный взвыл, схватившись за разорванное бедро.