– Надо попробовать, – сказал Сергей.

– Бессмысленно. Уходите к своим, а потом возвращайтесь.

– А вы знаете, что я видел экипаж третьей ракеты, – сказал Сергей.

– Что?! Где?! Ну же!.. – Давыдов больно схватил Сергея за руку.

– В лесу стоит странный дом камбуна, в доме много скелетов аборигенов, а на самом верху – весь экипаж. Там женщина с белыми волосами.

– Вот как… – произнёс Давыдов как-то странно. – Это Тамара… моя жена… Она была врачом на третьем корабле, поэтому мы не попали в один экипаж. Слушайте, вы обязательно должны остаться в живых, чтобы отвести меня туда.

– Я постараюсь, – сказал Сергей.

– Нет, это я постараюсь, – ответил Давыдов, выглядывая из их укрытия. – Побежали!

Сергей надеялся, что Давыдов подскажет ему что-нибудь о великой непознанной «тени», то бишь камбуне-охотнике, но то ли врач ничего не знал, то ли растерялся. Через мгновение они очутились в покоях Пашки Марфина. Но в них никого не было: ни Жоры Генацаревского, ни гоблина по имени Зовущий, ни, конечно, Пашки Марфина, который стал Двадцать Первым Гаяном.

– Я знаю, где он! – воскликнул врач. – Быстрей!

– Одну секунду, – Сергей схватил в охапку скафандр Жоры и повесил на левую руку его шлем с таким расчётом, чтобы иметь возможность выхватить пистолет.

Передвигаться, когда у тебя в раках скомканный скафандр и шлем, было крайне неудобно. На этот раз дорога, которую избрал Давыдов, вела не вверх, а вниз. Сергей не знал, хорошо ли это или плохо, и на всякий случай приготовился к самому худшему. Впрочем, судя по Давыдову, ничего страшного не предвиделось и Жора жив. По крайней мере, Сергей на это надеялся. Если что, всех перестреляю, думал он, всех-всех. Как он жалел, что не прихватил хоть один боевой посох Пантигера. А вот кем считать самого Пантигера – другом или врагом, он ещё не понял. Слишком всё получилось запутано.

Жору они нашли, посаженного не в яму, а в старую крепостную темницу – в речной карцер!

Вначале они услышали рёв и пошли на него. Так мог кричать только разъярённый лев. Потом отобрали у двоих тюремщиков ключи и умели честь лицезреть пьяного Жору Генацаревского. Он ползал по камере, как младенец, а орал, как последний пьяница.

– Ну падлы! Ну гады! – возмущался он и с третьей попытки покинув камеру. Руки у него подламывались. Слова, вылетающие их глотки, были нечленораздельными. – Они, понимаешь, – стал жаловаться он, – обманули меня. Сказали, что пойдём за пивом, а привели сюда. – Дай мне, дай мне пистолет! Я этого Пашку завалю!

Его избили до черноты. Лицо было сплошным синяком. Глаза – одни щелочки.