Мрачно кусая соленую до слез косичку сыра, Тарег неспешно брел сквозь густеющую темень – куда глаза глядят.
Гончие Манат не показывались: с той ночи, как они нажрались падали и сыто уплелись в темноту за лагерем, Тарег их больше вообще не видел. И не то чтобы сильно скучал по их присутствию.
У шатров, разделенных длинными гребнями выветренного камня, лениво бродили люди. Стойбище кальб затихало, готовясь отойти ко сну. Это становище ничем не отличалось от других – только маски-бирга у женщин расшиты были красными и желтыми нитями, и монет на них болталось побольше, чем у благородных дам бану суаль. А в остальном все то же самое – даже сыр-
Шейх Салман строго велел в драки не ввязываться, рылом не целиться, морды не бить, на ссоры не нарываться – иначе, сказал, обратно поедешь связанным. По правде говоря, Аяз, обиженный на давешний побег по приезде в становище, предлагал связать от греха подальше прямо сейчас, а лучше и вовсе не брать сумеречника с собой. Но шейх уперся и повез Тарега к кальб – зачем, не сказал, но по обрывкам мыслей в общей беспорядочной белиберде в голове бедуина можно было догадаться, что Салман ибн Самир надеется сумеречника продать. Шейх мутайр вернулся к первоначальному плану и решил, что лучшая защита – это серебряные дирхемы, побеждающие всякое зло.
– Иди гуляй, – строго смерив Тарега взглядом, сказал бедуин. – Пока. Нужен будешь – позовем.
И полез под полог сытно ужинать и беседовать с шейхом кальб.
Так что пока оставалась куча времени побродить и осмотреться – стеречь сумеречника никому в голову не пришло: осенняя пустыня (впрочем, как и зимняя, летняя и весенняя) непроходима для одиночки без достаточного запаса провизии, воды и фуража для верхового животного. Даже если этот одиночка знает караванные тропы и хорошо ориентируется по звездам.
Тарег не знал дорог, не понимал здешнее звездное небо – и у него не было ничего. Ни коня, ни оружия, ни еды, ни воды. Строго говоря, у него даже себя самого не было – мутайр сказали, что он их пленник,