Договорив, он даже не поворачивается, чтобы посмотреть, какое воздействие оказали его слова. Именно это безразличие и делает разговор с ним таким невозможным, нарушение множества неписаных правил человеческого общения. Хотя он безжалостно прям, но все время поражает Мимару.

– Значит, по твоему мнению, я должна страшиться жестокости отчима?

Тут ей удается выдавить из себя смешок.

Капитан обводит взглядом ближайшие окрестности, после чего снисходит и до нее, прикидывая внутренне, что перевесит – не стоит ли избавиться от нее вопреки неким неясным обещаниям.

– Кроме того, – добавляет она, стараясь зарядить свой взгляд не израсходованным еще запасом ненависти, а потом отводит его, словно потеряв интерес к предмету разговора., – не стоит упускать из виду мою мать. Если она спалила половину города, мстя за меня, как ты думаешь, что она сделает с тобой?

День за днем они шли по мертвой земле, где сыновей убили, прежде чем они смогли стать отцами, а дочерей уничтожили до того, как их лоно созрело для семени. По земле, где было уничтожено само рождение. И она скорбит об этом.

Скорбит и об утраченной наивности, о девочке, которой надо стать ведьмой не ради знания, а чтобы лучше отомстить миру. Чтобы больнее уязвить мать, которую она не может простить.

Скорбит обо всех, кто пал в пути. Шкуродерах и Ущербах. Шепотом молится Ятвер, хотя и знает, что богине противны воюющие, способные только брать. Молится за Киампаса, за гиганта Оксвору. Оплакивает даже Сому, юношу, которого она не успела совсем узнать, когда его убили не из алчности или злобы, а просто за то, как он выглядел.

Скорбит о своем плене и страданиях чародея.

Ей жаль ботинок, что могут развалиться в любую минуту.

И черная крошка кирри, достающаяся на ее долю, тоже вызывает ее жалость.

Неведомо, чего она ждала от прибытия в Куниюри. Великие путешествия часто такие – переставляешь ноги снова и снова, целую вечность. Добраться бы до ночлега вечером, это начинает казаться единственной целью, поэтому достижение основной цели пути приходит как нечто внезапное.

Ведь она не стремилась достичь мест, виденных в древних снах. Ее не влекло сюда, как чародея.

За ней гнались.

Она думает об Андиаминских Высотах, о своей матери-императрице. Вспоминает и братца Келмомаса, что не может не вызвать тревоги, но только в той степени, как позволяет кирри.

Наконец они достигают реки, столь же большой, как Сают или Семпис, широкой и величавой, темно-зеленые мутноватые воды которой полны жизни нынешней и следов прежней, поблескивающей серебром на солнце.