Женщины оставили его, ушли, вернувшись к исходу часа. Принесли воду, какой-то горьковатый напиток, напоминающий плохое пиво, уже остывшее мясо, зерновой хлеб, мед, кислые ягоды. И рабыню.

Бледная, исхудавшая тарашийка. Ей отрезали левое ухо, и теперь на голове осталась грубая, плохо зажившая рана. Она была старше Эйрисла лет на десять и смотрела на него, как затравленная собака.

Одна из ловчих подтолкнула пленницу в спину, показала на нее жестом, произнесла на старом языке несколько фраз, обращаясь к гостю.

Он хотел отказаться, но рабыня произнесла с мольбой:

– Прими меня. Пожалуйста. Я сделаю все, что ты прикажешь.

И он кивнул.

Когда они остались одни, она долго смотрела на него, затем начала расстегивать рубашку.

– Нет, – попросил он. – Нет.

Та опустила руки, убрав их от завязок.

– Как тебя зовут?

– Светти. Я из Ганцтва, это… – Та покачала головой. – Не знаю, как далеко отсюда. Меня захватили во время последнего рейда три года назад. Кажется. Как ты здесь очутился, фихшейзец? Почему они тебя не убили?

Он вместо ответа показал на еду:

– Ты можешь поесть и отдохнуть. Времени у тебя до утра.

Она не спорила и больше не задавала никаких вопросов. От еды отказалась, стянула с лежанки шкуру, бросила у огня. Легла, сказав:

– Спасибо, что спас меня сегодня.

Когда через несколько часов, вслушиваясь в тишину поселка, он засыпал, то видел, что женщина так и не уснула. Она просто лежала под одеялом, и ее била дрожь.

Нэ разбудила его, самолично войдя в дом. Рабыни уже не было, шкура осталась брошенной у прогоревшего очага.

– Пора, парень. – Старуха стояла в дверном проеме сгорбившись, закрывая тусклый утренний свет. – Есть будешь в лодке.

Он вышел следом за ней, ежась. С гор тянуло ощутимым холодом, ветер поднял рябь на озере, дышащем паром.