– Да! Я их получала каждый день! Одно потерялось. У нас убили почтальона. Расскажи мне, что было в этом письме!

– Только то, что я тебя люблю, и, как ты и просила, продолжаю бить фашистов.

– Потуши свет, пожалуйста. Мне очень нравятся отсветы из печи.

Я задул коптилку и снял гимнастерку.

– Только не торопись. Мне немного страшно. Понимаю, что ты мой муж, что я люблю тебя. Но всё равно страшно.

– Я тебя люблю, маленькая моя!

– Я выше тебя на восемь-десять сантиметров! – Она уложила голову на его грудь и сжала своими ладошками его руки.

– И что? Это тебе мешает?

– Нисколечки! Но мне интересно, насколько это мешает тебе? – Она завозилась с брюками, сбросила сапоги и забралась полностью под одеяло.

– У меня есть один большой секрет: я всё это делаю в первый раз в жизни. Но мне всё это очень нравится. Я тебя люблю, Павел! – она повернулась лицом ко мне, и наши губы слились в долгом поцелуе. Больше слов не было. Только то, что нас уже не разлучить.

К сожалению, это были грёзы! В реальности через день Люда ушла на катере в Рамбов, в свою бригаду, и, наверное, в тот же день пошла на нейтралку. Мы летали на штурмовку, вялые и вязкие бои с истребителями немцев, морозы, битва под Москвой. Всё это прошло мимо нас, не задев смертельными шипами.

На Новый год Людмила сказала, что у нас есть маленькие проблемы: у неё не пришли месячные. А я не знал, где живут мои родители! Я пошёл к майору Охтеню с рапортом о переводе Люды в наш полк. Командир был пьян и нёс околесицу, но рапорт подписал. Люда надулась на меня, хотя я сделал всё то, что было нужно. Но ночью я был вознаграждён полностью:

– Господи, как я соскучилась! – прошептала Людмила мне на ухо.

Рано утром меня выдернул из койки сигнал тревоги. Форсируя не полностью прогретые двигатели, полк уходил в бой. Моя пара пристроилась последней. Затем был долгий и муторный бой с 54-й эскадрой. Немцы подтягивали резервы, мы – тоже, но мы знали, что это всё – отвлекающий манёвр. Требовался решительный удар. Но сил на него ни у кого не было.

Потом начались неприятности. У меня было больше всех сбитых на всем Ленинградском фронте: четырнадцать, из них девять истребителей. Пришлось выступать на фронтовой конференции. Я «не узнал» комиссара 5-го ИАП (Откуда я мог его знать? Я его в глаза не видел!!!). Плюс, автором письма какой-то девицы, которое я нашёл у себя в кармане после первого боя, оказалась его дочь. Два раза какие-то письма приходили, я их рвал, не читая. Изобразить почерк Титова я не мог. Отношения совершенно не известны. На фига мне это нужно? Я «пошёл в отказ»: ничего не помню, контузия: взрыв пушечного снаряда за бронеспинкой, в двух сантиметрах от головы. Никому ничего не говорил, так как боялся, что спишут по здоровью. Но выкрутиться не удалось. Видимо, у комиссара было прикрытие. Нас арестовали, и меня, и Людмилу. Посадили в ПС-84 и повезли на Большую землю. У Жихарёво мы были атакованы «мессерами». Несколько очередей пробило корпус. Были убиты два сержанта НКВД, техник самолёта, мы вошли в пикирование. Я вполз в кабину. Оба пилота убиты, самолёт падает. Удалось освободить место командира и сесть за штурвал. Тяну штурвал на себя, самолёт слушается. Выровнялся у самой земли. «Мессера» не отстают. Людмила села на место стрелка и двумя короткими очередями отправила обоих «мессеров» на землю. Снайпер всё-таки. Но бензобаки пробиты, левый двигатель заклинило, стабилизатор практически представляет собой мочалку. До линии Волховского фронта пятнадцать километров. А высота четыреста метров. Ползу, чуть ли не деревья цепляю. Перевалил за Лаврово, тут уже наши, и сел на брюхо сразу за линией фронта. Попался на глаза командующему 4-й армией генералу Мерецкову. Кто-то из убитых вёз ему пакет. Доложил, что арестованный лейтенант Титов посадил подбитый транспортник, готов следовать к месту ареста.