Она позвонила Леоноре, своей секретарше.

— Скажи Эмилю Старку, чтобы он вошел.

Откладывать эту встречу дальше было бессмысленно; так или иначе, но Старк, по всей вероятности, будет доволен. Подобно многим другим, премьер–министр Израиля, несомненно, воображал, что Геринг был простым клоуном. Они так и не переварили материалы Нюрнбергского процесса, прошедшего по окончании Второй мировой войны, если они так считали.

— Доброе утро, миссис Тибо, — произнес, улыбаясь, появившийся в гостиной Старк.

— Это Геринг, — сказала Николь.

— Разумеется, — Старк продолжал улыбаться.

— Вы чертовски глупы, — сказала она. — Он слишком ловок — для любого из нас, вам разве это не ясно? Если мы попытаемся вести дела при его посредничестве…

— Но к концу войны Геринг потерял расположение Фюрера, — вежливо заметил Старк, усаживаясь за столик напротив нее. — Он был замешан в проигрываемой военной кампании, тогда как гестапо и ближайшее окружение Гитлера только упрочило свою власть. Борман, Гиммлер, Эйхман, чернорубашечники. Геринг понимал, что означает для военной фракции партии поражение в войне.

Николь молчала. В ней нарастало раздражение.

— Неужели это вас так сильно беспокоит? — вкрадчиво произнес Старк. И мне очевидны связанные с этим трудности. Но ведь у нас достаточно простое предложение, которое мы хотим сделать рейхсмаршалу, разве не так? Его можно изложить в одной незамысловатой фразе, и он поймет его.

— О да, — согласилась она. — Геринг поймет. Он также еще поймет, что если отвергнуть наше первое предложение, мы смиримся с меньшим, затем удовольствуемся еще меньшим, и в конце концов… — Она помолчала. — Да, это серьезно меня беспокоит. Как я полагаю, фон Лессинджер оказался прав в своих последних выводах — никому и близко не стоит соваться к Третьему Рейху. Когда имеешь дело с психопатами, трудно не заразиться от них. От общения с ними и сам становишься душевнобольным.

— Подумайте еще, — тихо сказал Старк, — о тех шести миллионах евреев, чьи жизни нужно спасти, миссис Тибо.

Николь тяжело вздохнула.

— Ладно! Глаза ее сверкнули гневом, но израильский премьер спокойно выдержал ее взгляд; он не боялся ее. Не в его привычках было тушеваться перед кем бы то ни было; он прошел долгий путь к этой своей должности, и успех ему был бы заказан, если бы он вел себя иначе. Трусу нечего было делать в его положении. Израиль был — и сейчас, и всегда — небольшой страной, существовавшей между могущественными блоками, которые могли в любой момент, когда им заблагорассудится, стереть ее с лица земли. Старк даже слегка улыбнулся в ответ на ее гнев — или ей только показалось? И от этого еще большая ярость охватила ее. Ярость ощущения собственного бессилия.