В тот день они с Дрефом прекрасно понимали друг друга, но так было отнюдь не всегда. Он умалчивал об очень многом, и чем дальше, тем сильнее обуревало Элистэ совсем уже неприличное любопытство. Днем он частенько отлучался – вероятно, проворачивал свои рискованные делишки, но это ее не особенно волновало. А вот куда он ходил по ночам? С наступлением темноты Дреф нередко исчезал из дому, порой без всего, а подчас с маленькой сумкой, о содержимом которой она могла только гадать. Иногда он уходил на два-три часа, но чаще отсутствовал дольше, иной раз возвращаясь лишь на рассвете. Тогда она просыпалась от скрипа ключа в замке и недовольно бормотала со сна, а он шептал: «Спите, спите, все в порядке». И как бы она ни просила и ни требовала объяснить, чем он занимается по ночам, он ни разу ей не открылся, отделываясь неопределенными ссылками на «встречи», «группы планирования» и «совещания». Большего, как она ни старалась, ей не удавалось добиться, несмотря на все просьбы и уговоры. Дреф невозмутимо отмалчивался, и поначалу Элистэ решила, что он ходит к тайной любовнице. Мысль об этом не давала ей покоя. В Дерривале многие девушки из серфов сходили по Дрефу с ума, но он не обращал на них никакого внимания. Элистэ это почему-то нравилось, хотя тогда она и дразнила его жестокосердым соблазнителем. Но теперь, в Шеррине?.. Он, конечно, был вправе развлекаться как душе заблагорассудится, но вдруг это не обычное увлечение? Впрочем, к ней это в любом случае не имело отношения, никоим образом. Просто он был ее другом, и она, понятное дело, о нем беспокоилась, не более. Однако же Элистэ думала об этом денно и нощно и приставала к нему с расспросами. Бесполезно. Дреф, великий конспиратор и мастак по части уклончивых ответов, тут же сводил разговор к городским новостям.

От него она узнала, что хотя публичных казней отнюдь не поубавилось. Возвышенных среди жертв становилось все меньше, ибо к этому времени все они либо успели бежать, либо глубоко затаились. По новому Акту об Обвинении, утвержденному Уиссом Валёром, преданный суду изменник, представший перед Народным Трибуналом, лишался права привлекать свидетелей в свою защиту. Это значительно упрощало работу Государственного обвинителя, а Кокотте обеспечивало ежедневный щедрый рацион подозреваемых в антиэкспроприационизме; только теперь ее жертвами в подавляющем большинстве оказывались горожане и крестьяне. Новый поворот событий пришелся не по вкусу шерринскому простонародью. Толпа на площади Равенства от казни к казни стала редеть. Дружки и подружки Кокотты, как всегда, предавались самозабвенному веселью, но обычные граждане начали пренебрегать зрелищем. Видимо, люди устали от кровопролития, а может быть, оно стало вызывать у них отвращение. Дреф считал, что революционное насилие достигло своей высшей точки и перешагнуло ее. Ярость масс убывала, и дни остервенелых фанатиков вроде Уисса Валёра сочтены.