Вот тут-то до меня и дошла вся подлость поступка Фреля, решившего отыграться за афронт на приеме у Ларинги! Каждый (!) считал своим святым долгом лично заверить меня в правильности моего решения, своей подлинной благодарности и полной готовности приступить к выполнению задания хоть сейчас!

С трудом (и немалым) изобразив на лице вежливо-согласную улыбку, я терпеливо выслушала первых трех ораторов, после чего поняла, что речи повторяются почти слово в слово, как клятвы сюзерену, и решила обойтись без двадцатикратного рефрена. Скомканно отговорилась совершенно внезапно возникшими делами, с ловкостью юркой кошки проскользнула между столпившимися пиратами и была такова.

Боюсь, длительное общение с двумя десятками психов не смогло бы благотворно повлиять на мою пошатнувшуюся ауру.

Настроение, и без того не сиявшее золотым шэритом на маковке Храма, безо всяких видимых причин закопалось на глубину гномьих туннелей. Жизнь ведьмы, как жизнь цветка или растения, расписана по ежемесячно повторяющимся фазам луны. Я подвержена лунному влиянию чуть больше или чуть меньше – в зависимости от степени занятости, высоты нагромоздившейся горы проблем и количества приятных или неприятных людей вокруг.

Но Серпомрачие[28] неизменно несет с собой мерцающие блики на изумрудных листьях, теплый аромат ночных цветов, щемящую тоску в скитальческой душе и подсознательное ожидание разгульного шабаша у яркого костра, выплевывающего в темное небо золотые обжигающие искры.

Полулуние – самая «рабочая» фаза, когда я, вопреки обыкновению, неизменно собранна, деловита и (совсем уж на редкость) трудолюбива. Никаких сомнений, колебаний, глупостей и прочих мешающих долгой плодотворной деятельности факторов. За это время я неизменно старалась выполнить львиную долю подвернувшейся работы, ибо знала, что всю оставшуюся часть месяца заклинание, добросовестно разбудившее меня на рассвете, удостоится исключительно трехэтажного мата в два наката и деактивируется от смущения.

В Полнолуние, вопреки многочисленным легендам и страшилкам, лично мне летать на метле и швыряться сглазами направо и налево не хотелось. На меня накатывала лениво-сытая, умиротворенная расслабленность пригревшейся на коврике у очага кошки. Хотелось согреть зябкие ладони о глиняные бока чашки с теплым чернасом, забиться под пушистую треугольную шаль, щекочущую нос ехидными ворсинками, и задушевно посплетничать под свежие плюшки.

Тусклосветие[29] – самая тревожная и загадочная пора. Пора ветреного и капризного вдохновения. Все мои лучшие реазы написаны в еще спокойном и уверенном, но уже медленно идущим на убыль свете половинчатой стареющей луны. В это время я брожу по ночам как шальная, не выпуская пера из рук, вдохновенно жестикулирую перед сочувственно внимающей осиной и в раздражении сжигаю совершенно чистые свитки уже за одно то, что за ночь мне так и не удалось ничего на них написать.