Олларианец пробормотал что-то совершенно непонятное. Голова кружилась то ли от бестолкового метания по ночному кладбищу, то ли от запаха. Какие-то цветы? Может быть, они открываются только к ночи?

– Вперед, – прикрикнул спутник, – к надгробию.

Женщина, ничего не понимая, послушалась. Семь бронзовых свечей в лунном свете отливали зеленью. Так же, как в храме в день избрания Юнния.

– Ближе!

Да кто он такой, этот аспид, что кричит на нее, как на служанку!

– Ближе и быстрее.

Вот и серая плита со львом посередине.

– Иди ко льву!

– Вы… вы сумасшедший!

– Ко льву! Скорее!

Сумасшедший он или нет, так просто он не отвяжется, и потом… Этот запах, этот ветер и тишина.

– Обними льва, фокэа.

Она послушно встала на надгробие. Странно, здесь было теплее. Каменный лев высоко вздымал свечу с бронзовым огоньком, в небе горела одинокая звезда. Куда делись остальные?

– Прижмись к нему спиной!

Матильда обошла каменную фигуру и пристроилась у живота мраморного зверя. Какой он горячий!

– Стой здесь и ничего не бойся. Слышишь! Стой и не двигайся!

– А… а вы…

Олларианец улыбнулся и что-то сказал. Она не услышала, хотя видела, как шевельнулись красивые губы. Какой он все-таки бледный, что-то с ним не так. Твою кавалерию! Матильда лихорадочно вспоминала молитвы, которым ее учили в детстве, а рядом оживали бронзовые огни. К бесчувственной луне рванулись зеленоватые искры, огненные языки изогнулись в причудливом танце, словно под напором ветра.

Свет могильных свечей мешался с лунным, заливая надгробие, но все, что было дальше, тонуло в темноте. Принцессе казалось, что между ней и всем миром встали стены, черные, как ряса олларианца. Женщина понемногу успокаивалась, сердце все еще учащенно билось, но дыхание наладилось.

Закатные твари, ну и ночка! Если ее увидят на могиле Эсперадора, она окажется в тюрьме за святотатство, и поди докажи, что сюда ее загнал сумасшедший еретик. Неужели могилы по ночам оживают и бронзовое пламя становится настоящим? Хотя какое оно к Леворукому пламя? Светится, как гнилушка в лесу, ни дыма тебе, ни жара! Зато камни горячие, словно в полдень на солнце. Матильда даже сквозь плотную материю ощущала тепло каменной фигуры, живое тепло!