— Коричневое, — негромко сказал он, стоя за ее стулом.

— Цвет грязи.

— Цвет земли.

— Вы из Портленда?

— Да.

— Я не слышу вас из-за этого проклятого ручья. Мне казалось, что в дикой местности должно быть тихо. Продолжайте.

— Но у меня теперь так много детств, — сказал он. — О каком же рассказать? В одном из них родители умерли в первый год чумы, в другом никакой чумы не было. Не знаю… В них нет ничего интересного. Не о чем рассказывать. Мне удалось выжить — это главное.

— Каждый раз все страшнее. Чума, а теперь чужаки…

Он невесело рассмеялся, но лицо его оставалось жалким и усталым.

— Я не могу поверить, что они из вашего сна, просто не могу. Я так боялась их все эти долгие десять лет! Но я знаю, что это так, потому что их не было в другом… времени. Впрочем, они не хуже, чем эта ужасная перенаселенность, эта ужасная маленькая квартира, в которой я жила с четырьмя другими женщинами! И эти подземки. И зубы у меня были ужасные, ничего хорошего поесть нельзя. Вы знаете, тогда я весила сто один фунт, а теперь сто двадцать два. С пятницы я поправилась на двадцать один фунт.

— Верно. Когда я в первый раз увидел вас в вашей конторе, вы были ужасно худой.

— И вы тоже. Такой костлявый. Все были такими, только я не замечала. А теперь вы вполне упитанный мужчина. Вам нужно только поспать.

Он ничего не сказал.

— Как подумаешь все теперь выглядит лучше. Послушайте вы ведь не по своей воле. И жизнь стала немного лучше, так почему же вы чувствуете себя виноватым? Может, ваши сны — просто новый способ эволюции? Выживание наиболее приспособленных и прочее.

— О гораздо хуже, — сказал он прежним легкомысленным и глуповатым тоном.

Теперь он сидел на кровати.

— Вы помните что-нибудь об апреле четыре года назад, в девяносто восьмом?

Он несколько раз запнулся.

— Апрель. Нет, ничего особенного.

— Тогда наступил конец света, — сказал он.