Он помедлил. Не стал смотреть — дал возможность слушателям овладеть собой. Не стал пользоваться правом сильного и разглядывать их потрясение. Их замешательство, бессильное возмущение, их слабость и страх.

Власти всех времен желали подчинить себе Инквизицию. И все Великие Инквизиторы всех времен противостояли этому желанию. А Клавдий Старж взял да и использовал его в своих интересах.

Вот теперь он точно не отмоется. Он должен либо победить, либо пойти под трибунал. Либо одолеть матку, либо…

Он поднял глаза.

Фома из Альтицы был лилов. Он был такого нездорового цвета, что Клавдий забеспокоился — не хватит ли его удар. Люди такой комплекции очень подвержены…

— Ну, ты даешь, — громко и совершенно бесстрастно объявил Выкол, куратор Бернста, «железная змеюка». — Все, господа, получили по шеям, сливайте воду, сушите весла… И беритесь-ка за работу. Матку ловите, мать ее…

Фома молчал. Молча шевелил губами.

— Это вам так не пройдет, Старж, — глухо сказал Вар Танас, куратор Ридны. — Вы предали Инквизицию — во имя собственной задницы…

Клавдий вскинул голову.

Не потому, что эти слова так уж его задели — просто хотелось выплеснуть куда-то накопившееся раздражение, беспокойство и тоску. Причем выплеснуть не на голову референта, бездарно и зло — а с некоторой пользой, красиво, расчетливо.

— Моя задница передает привет вашим мозолистым седалищам… Мне, к вашему сведению, глубоко плевать на Инквизицию. Пусть погибнет Инквизиция — но вместе с маткой; я предал Инквизицию — прекрасно. Потом придете плюнуть на мою могилу. А сейчас я хочу убить матку, и ваши кадровые игры мне не помешают, вот хоть голышом пляшите. Мне плевать на ваши амбиции; будьте добры работать, а значит, убирать дерьмо, причем проворно, а иначе в нем же и потонете… Все — по рабочим местам. Кто ослушается малейшего приказа — будет смещен в двадцать четыре часа и отдан под Виженский трибунал. Я сказал.

Они молчали. И смотрели; и Федора смотрела тоже. И на дне ее глаз он увидел восхищение; за что же, интересно, женщины так любят людей, совершающих нехорошие поступки. Так любят, что даже готовы простить мимолетный блуд с молоденькой конкуренткой…

Клавдию стало противно. Он отвернулся.

х х х

Это был всего лишь спортивный зал. Кажется, школьный. Пустой; решетки на окнах, так напугавшие Ивгу в первый момент, призваны были защитить стекло от летящего мяча. Толстые прутья вдоль стен — всего лишь гимнастическая лестница… И поверх привычной разметки, баскетбольной и волейбольной — сложные переплетения тонких черных линий. Скорее даже темно-ржавых, с пленочкой, с блеском, будто поле для будущей игры размечали кровью.