Император с наслаждением выбрался на твёрдую землю. Впереди среди живых зелёных берегов текла неширокая речка, вся покрытая громадными, как пиршественное блюдо, плоскими листьями лилий с острыми загнутыми краями – ну точно блюда, срывай и подавай на стол! Как перебраться через речку – тоже задачка, но об этом он подумает после. Отдохнуть, отдохнуть, отдохнуть…

Он даже не стал разжигать костра, что раньше делал всегда – не для того, чтобы согреться, а на тот случай, если пожалует кто незваный. Просто привалился спиной к тёплому шершавому стволу, положив меч поперёк колен. Прикрыл глаза. Со стороны могло показаться, что усталый путник просто беспечно спит.

Впереди послышался осторожный шорох, на самом пределе доступного человеческому уху. Такое не под силу даже зверю. Даже тигр не может подобраться к жертве совершенно бесшумно. И девятьсот девяносто девять из тысячи не услышали бы этот едва различимый шорох.

Однако Император был именно тем самым, тысячным.

Он не пошевелился. Только голова его чуть-чуть завалилась набок – словно сон окончательно сморил беспечного странника.

Упруго толкнулся в лицо воздух. Тварь – кем бы она ни была – потеряла терпение и прыгнула вперёд. Теперь Император ощутил и её голод – страшный, мучительный, нечеловеческий, но и отнюдь не звериный.

Меч не поможет, понял он. Время словно бы остановилось. Продолжался прыжок твари, а Император с какой-то злой, кровожадной радостью (наконец-то настоящая схватка!) перекатился через плечо в сторону – доспехи ладил настоящий мастер своего дела, и подвижные сочленения допускали и не такие фокусы – и вскинул сжатую в кулак левую руку.

Незачем рисковать необходимостью повторных ударов. Как говаривал один из великих полководцев древности, первый и последний маршал Империи, Тригг из Дельбара: «Бить так бить!»

Императора охватила волна яростного жара, выплеснувшаяся сила опалила его самого – зато в ушах музыкой раздался истошный, пронзительный, поднимающийся до высот полной неслышимости не то вопль, не то визг твари. Упредивший удар смял её, отбросил далеко в болото, словно изломанную куклу, и там оставил.

Правда, оставил живой, а должен был – по вложенным Императором в удар силе и ненависти – испепелить и развеять по четырём им же вызванным ветрам.

Только теперь Император открыл глаза. Шагах в двадцати от него, в болоте на ровном зелёном ковре, среди многоцветных цветочных венчиков, возникла рваная чёрная дыра, где сейчас кто-то слабо трепыхался и бултыхался.

Проклятье, его должно было спалить в пепел, а потом сжечь и саму золу, подумал Император. Как говорится, силён, бродяга. Что ж, не к лицу владыке Мельина покинуть поле боя, не взглянув в глаза врагу – и лишив его тем самым последнего coup de grace,[8] как сказали бы в совсем другом, далёком от Мельина мире…