Еще выше. Он уже поднялся выше царства облаков, и теперь мир простирался под ним, словно ковер густого тумана.

Звезды здесь сияли невообразимо ярко. Окружавший его воздух, который на какое-то время обрел великолепное белое сияние, снова потемнел, а затем стал очень быстро остывать. Он попал в королевство бесконечной ночи. Это была, он знал, граница небес, и теперь, преодолев ее, он узрел призраки и знамения — все они были связаны с ним: большие армии вооруженных копьями и мечами жестоких людей, сражавшихся между собой, среди них и над ними вспыхивали кроваво-красные молнии, а с небесного свода, как огненные хвосты комет, к оставшемуся далеко внизу миру тянулись похожие на смерчи потоки света.

Он начал замерзать. Его отросшие волосы, прежде развевавшиеся на ветру, стали твердыми как лед. Кровь в жилах прекратила движение. Но он не чувствовал ни малейшей боли; его дух не знал никакого страха. Он пребывал в своеобразном экстазе. Он стремился все выше и выше, пока вокруг него не сомкнулась чернота и даже звезды исчезли. В небе не осталось ничего, кроме Маджипура, он висел под ним, медленно вращаясь, как детский мячик, весь зеленый, синий, коричневый, и Престимион мог различить большой темный клин, который был Алханроэлем, и длинный широкий зеленый континент, который был Зимроэлем, и маленький Остров Сна, лежавший между ними, и желтовато-коричневый Сувраэль внизу; а затем мир повернулся, и он видел только Великий океан, который никто никогда не пересекал, широкий изумрудный шрам, опоясывавший мир. А потом он снова увидел Алханроэль, так как мир вращался все быстрее и быстрее; континенты и моря, лежавшие между ними, снова и снова мелькали перед ним.

Это все принадлежало ему. Этот мир был предназначен для него, а он был предназначен для этого мира. Все сомнения в этом навсегда покинули его душу. Именно этого он искал, именно за этим он прибыл сюда, на край действительности. Мир принадлежал ему, а он принадлежал миру, который парил перед ним в воздухе, и он мог достать его.

Престимион протянул руку и коснулся мира.

Он сам прыгнул ему в руку, мячик, представлявший собой мир, и он осторожно держал его на ладони, подносил к глазам и дышал на него.

— Я Престимион, — сказал он миру, — который излечит тебя. Но сначала я должен излечить сам себя. — Он знал, что это свершится. В его душе распахнулась широкая дверь, которая доселе была заперта на железные засовы.

Ему было теперь очень холодно, он совсем окоченел, но, несмотря на это, по телу струились ручьи пота. Зато его путь был ясен. Он видел дорогу, которая выведет его к теплу, если только он найдет в себе желание и силу, чтобы пройти по ней. И он знал, что сделает это.